— Кирилл, ты серьезно? Двести тысяч?
Лена поставила чашку с недопитым чаем на стол. Она даже не почувствовала, как обожгла пальцы о горячий фарфор. Все звуки в маленькой кухне вдруг стали приглушенными, ватными, как будто уши заложило. Работающий холодильник гудел где-то далеко-далеко. Голос мужа тоже доносился будто из-за стены.
— Лен, ну маме надо. У нее давление скачет, сама знаешь. Врачи сказали, климат сменить, на море поехать. Это же здоровье.
Кирилл не смотрел на нее. Он сосредоточенно ковырял вилкой остатки вчерашнего салата в своей тарелке, словно это было сейчас самым важным делом в его жизни. Этот его прием Лена знала слишком хорошо: когда не хочешь отвечать, сделай вид, что страшно занят.
— Здоровье, — повторила она без всякого выражения. Слово повисло в воздухе, пустое и глупое. — А мое здоровье, значит, подождет?
Она неосознанно коснулась языком ноющего зуба. Шестерка снизу. Врач на прошлой неделе сказал четко и без сантиментов: «Тут только имплант, девушка. Корень треснул, спасать нечего. Если затянете, кость начнет уходить, потом будет сложнее и дороже». И выкатил счет на семьдесят три тысячи. Это без коронки.
Кирилл наконец поднял на нее глаза. Взгляд у него был усталый и немного раздраженный, как у человека, которого отрывают от важной работы дурацкими вопросами.
— Лен, ну не сравнивай. У мамы сердце. А у тебя — зуб. Потерпишь. Поставим тебе пломбу пока, а потом, как деньги будут…
— Какую пломбу, Кирилл? Там ставить некуда! Там дыра! Мне врач сказал, что…
— Да знаю я, что тебе врач сказал! — он перебил ее, и вилка со стуком упала в тарелку. — Все врачи сейчас только и знают, что деньги тянуть. Имплант! Сразу имплант! Можно найти другого врача, который сделает дешевле. Или мост поставит.
— Мост — это обтачивать два здоровых зуба, — механически ответила Лена, повторяя слова стоматолога. — Ты хочешь, чтобы я из-за одного зуба еще два угробила?
— Я хочу, чтобы ты вошла в положение! — голос Кирилла сорвался на крик. — Мне премию дали! Один раз в год! И что, я не могу родной матери помочь? Она меня одна растила, горбатилась на трех работах, чтобы я у тебя, такой красивой, был!
Он выдохнул и потер лицо руками. Лена молчала. Аргумент про «одна растила» был финальным. Козырным тузом, который крыл любую ее карту. После него спорить было бесполезно. Светлана Игоревна действительно растила Кирилла одна. И напоминала об этом при каждом удобном случае. Не сыну. Ему было не надо. Она напоминала об этом Лене. Вкрадчиво, с тяжелым вздохом, рассказывая очередную душещипательную историю из голодного прошлого.
— Кир, я не говорю, что не надо помогать, — тихо произнесла Лена, пытаясь вернуть разговор в хоть какое-то конструктивное русло. — Но не всю же сумму. Двести тысяч! В Абхазию! Можно найти санаторий подешевле. В Подмосковье. Или дать ей половину, а остальное… Нам ведь тоже надо. У меня зуб. Машину надо на техосмотр везти, ты сам говорил.
— В Подмосковье не тот климат! — отрезал он. — Ей нужен морской воздух, эвкалипты. Она уже нашла санаторий в Пицунде. Там лечебная база хорошая. Говорит, подруга ее ездила, вернулась — как новенькая.
Он говорил это с таким жаром, с таким убеждением, что Лене на секунду стало завидно. Завидно его маме. Вот бы о ее, ленином, здоровье кто-нибудь так заботился. С эвкалиптами и лечебной базой. Но ее здоровье измерялось в мостах и временных пломбах. В слове «потерпишь».
— Она уже нашла, — повторила Лена. — Значит, вы это уже обсуждали? Без меня?
Кирилл снова уставился в тарелку. Промолчал. И это молчание было громче любого крика. Значит, да. Они все решили за ее спиной. Сын и мать. А она, жена, просто поставлена перед фактом. Финансы в их семье всегда были общей темой, они вместе планировали крупные покупки, вместе откладывали. По крайней мере, Лена так думала до сегодняшнего утра.
— Понятно, — она встала из-за стола. Разговор был окончен. Спорить, доказывать, плакать — все это было бы унизительно и бесполезно. Он уже все решил. — Мой посуду.
Лена ушла в комнату и плотно закрыла за собой дверь. Села на край кровати. В висках стучало, а ноющий зуб вдруг заболел с новой силой, остро и мстительно. Как будто он тоже слышал этот разговор и теперь персонально мстил ей за ее безволие.
Она вспомнила, как сидела в стоматологическом кресле неделю назад. Яркий свет лампы, запах лекарств, спокойный голос врача, который показывал ей на мониторе трехмерный снимок ее челюсти.
— Вот смотрите, трещина в корне. Видите? Это уже не восстановить. Будем удалять и планировать имплантацию. Процесс небыстрый. Сначала удаление, потом ждем пару месяцев, пока заживет, потом установка самого импланта, потом еще три-четыре месяца приживление, и только потом коронка.
От названной суммы у нее тогда похолодело внутри. Семьдесят три тысячи — только за первый этап. Ее зарплата иллюстратора-фрилансера была нестабильной. Иногда выходило сорок тысяч в месяц, а иногда и пятнадцать. Кирилл работал системным администратором в крупном банке, получал хорошо. И эта годовая премия… Они ждали ее, строили планы. Лена уже мысленно «потратила» свою часть — на этот несчастный зуб. Она была уверена, что Кирилл поймет. Что это не прихоть, не новая сумка, не поездка на курорт. Это необходимость.
Вечером, когда она рассказала ему о вердикте врача, он поморщился.
— Семьдесят штук? За один зуб? Они там что, с ума посходили?
— Кир, это имплант. Это дорого. Но это на всю жизнь.
— Лен, сейчас нет таких денег, — он тогда легко отмахнулся от нее. — Скоро премия будет, вот с нее и посмотрим. Может, часть возьмем. Потерпи пока. Болит?
— Ноет, — честно ответила она.
— Ну пополощи ромашкой.
Ромашкой. Дыру в корне зуба. Лена тогда промолчала. Решила дождаться премии. Дождалась.
Она встала с кровати и подошла к окну. Ноябрьский город был серым и мокрым. Голые ветки деревьев царапали низкое небо. Настроение было под стать погоде. Внезапно ей стало так горько, так обидно, что захотелось выть. Не плакать, а именно выть, как бездомная собака под дождем. За семь лет брака она привыкла, что мама для Кирилла — это святое. Но чтобы настолько? Чтобы ее комфорт был важнее здоровья собственной жены?
Лена достала из шкафа старую шкатулку, обитую выцветшим бархатом. Внутри, на подушечке из искусственного шелка, лежали немногочисленные ее сокровища. Бабушкины сережки с маленькими рубинами, тонкая золотая цепочка — подарок родителей на восемнадцатилетие, пара колец. Она никогда их не носила. Берегла как память. Сейчас она смотрела на них совсем другими глазами. Это была не память. Это были деньги. Ее личные деньги. Ее независимость. Ее здоровый зуб.
Мысль была резкой, как укол анестезии. А что, если?.. Если не просить, не унижаться, не ждать, когда «появятся деньги»? Взять и сделать все самой.
Она аккуратно достала сережки и цепочку. Повертела в руках. Бабушка бы поняла. Она всегда говорила: «Леночка, женщина должна всегда иметь что-то свое. На всякий случай». Кажется, этот случай настал.
Решение пришло мгновенно и принесло странное, холодное облегчение. Она больше не будет просить. Ни о чем.
Весь следующий день они с Кириллом почти не разговаривали. Он пытался делать вид, что ничего не произошло. Утром ушел на работу, вечером вернулся, принес ее любимые сырки в шоколаде. Положил на стол и сказал:
— Это тебе. Не дуйся.
Лена посмотрела на сырки, потом на него. И ничего не почувствовала. Пустота.
— Спасибо, — сказала она и убрала их в холодильник.
Она не стала ему рассказывать, что днем ездила в ювелирную мастерскую, которая также занималась скупкой. Что пожилой оценщик долго смотрел через лупу на ее бабушкины сережки и вздыхал.
— Хорошая работа, старая. Сейчас так не делают. Камешки маленькие, но чистые. Золото пятьсот восемьдесят третьей пробы, советское еще.
Он назвал сумму. Пятьдесят две тысячи за все. Меньше, чем она рассчитывала, но на первый этап лечения хватало. Она согласилась, не торгуясь. Получила деньги — несколько хрустящих пятитысячных купюр и несколько мятых тысячных. Когда она вышла на улицу, сжимая в кармане эту небольшую пачку, она не чувствовала ни сожаления, ни радости. Только странную решимость.
Она тут же позвонила в клинику и записалась на удаление через два дня.
В день операции Кирилл уехал к матери. Нужно было «обсудить детали поездки» и, конечно, отвезти деньги. Он взял из дома большую часть наличных, которые они хранили «на черный день». Сказал, что мама не доверяет переводам. Лена только кивнула. Ей уже было все равно.
Она сидела в удобном кресле, пока хирург делал свою работу. Было не больно, анестезия действовала хорошо. Она просто смотрела в потолок и думала о том, что вот сейчас, в эту самую минуту, из ее жизни удаляют не только безнадежный зуб, но и что-то еще. Что-то важное, что было между ней и Кириллом. Какую-то веру. Какую-то надежду.
Домой она вернулась к вечеру. Одна сторона лица была слегка припухшей и занемевшей. Во рту — марлевый тампон и привкус лекарств. Но боли не было. И на душе было тихо.
Кирилл вернулся поздно, после одиннадцати. Веселый, возбужденный. Пах коньяком — видимо, отмечали с мамой ее скорый отъезд. Он прошел на кухню, увидел Лену и замер.
— Ого. А ты чего такая… опухшая?
— Зуб удалила, — спокойно ответила она.
Он захлопал ресницами.
— Как удалила? Когда? Ты же…
— Сегодня.
На его лице отразилась целая гамма чувств: удивление, замешательство, кажется, даже что-то вроде вины. Он подошел ближе, попытался заглянуть ей в рот.
— Подожди… а деньги? Откуда? Я же…
Вот он, момент истины. Лена смотрела на него прямо, не отводя глаз.
— Продала бабушкины сережки. И цепочку.
Кирилл отшатнулся, как будто его ударили.
— Как продала? Те самые? С рубинами? Лен, ты с ума сошла? Это же память!
— Память не лечит кариес, — холодно ответила она. — И не платит по счетам. Не переживай, Кир. Проблема решена.
Он смотрел на нее, и в его глазах стояло что-то новое. Не раздражение, не усталость. Страх. Он вдруг понял, что она не скандалит, не упрекает. Она просто констатирует факт. И эта ее спокойная отстраненность была страшнее любой истерики.
— Лена… прости, — прошептал он. — Я дурак. Я не подумал… Я все верну. Завтра же поеду, выкуплю. Где ты их продала?
— Не надо ничего выкупать. Дело сделано.
Она встала, чтобы уйти, но он схватил ее за руку.
— Леночка, ну прости меня. Я правда… замотался. Мама эта… она как сядет на уши, ничего не соображаешь. Давай я… я все исправлю. Хочешь, завтра же пойдем в ресторан? Какой хочешь?
Это было так жалко, так предсказуемо. Классическая попытка загладить вину ужином в ресторане. Лена мягко высвободила руку.
— Я спать хочу. И мне говорить больно.
Она ушла в спальню, оставив его одного на кухне. Он еще долго сидел там, шуршал чем-то, вздыхал. Лена лежала в темноте с открытыми глазами. Она не чувствовала ни злости, ни торжества. Только ледяное, всепоглощающее безразличие.
Прошла неделя. Светлана Игоревна с триумфом улетела в свою Абхазию, предварительно позвонив Лене и полчаса рассказывая, какой у нее замечательный сын и как она, Леночка, должна его ценить. Лена слушала, мычала в трубку «угу» и «ага», а сама рассматривала трещину на потолке.
Кирилл ходил тише воды, ниже травы. Пытался угодить во всем. Покупал цветы, готовил ужины, сам мыл посуду. Постоянно спрашивал, как ее щека, не болит ли чего. Лена отвечала односложно. Она не отталкивала его, но и не подпускала близко. Между ними выросла стеклянная стена, которую он отчаянно пытался пробить, а она даже не замечала.
В субботу она решила сделать генеральную уборку. Какая-то внутренняя потребность избавиться от всего старого и ненужного. Она разбирала шкафы, безжалостно выбрасывая старую одежду, журналы, коробки из-под обуви. Очередь дошла и до комода в спальне, где в верхнем ящике хранились всякие мелочи: документы, старые фотографии, аптечка.
На самом дне ящика, под стопкой старых гарантийных талонов, ее пальцы наткнулись на что-то твердое. Это была небольшая картонная папка, которую она никогда раньше не видела. Без всякой задней мысли Лена вытащила ее на свет. Папка была не подписана. Она открыла ее.
Внутри лежало несколько документов. Первым был договор. Договор аренды небольшой однокомнатной квартиры в Марьино. Срок аренды — один год, начиная с марта этого года. Арендатор — Кирилл Андреевич Сомов. Ее муж.
Лена села на пол, прямо там, у комода. Сердце заколотилось где-то в горле. Что это? Зачем ему снимать квартиру? Может, для кого-то из родственников? Но почему он ей не сказал?
Она перевернула договор. Под ним лежал другой лист. Это была выписка. Выписка по кредитной карте, о существовании которой Лена даже не подозревала. Карта была оформлена на имя Кирилла. Лена пробежала глазами по строчкам транзакций за последний месяц.
«Цветы и подарки “ФлораМаркет” — 4800 р.»
«Ресторан “Венеция” — 7200 р.» Она никогда не была в ресторане «Венеция».
«Ювелирный салон “Адамас” — 34500 р.» В прошлом месяце. На ее день рождения он подарил ей сертификат в книжный магазин на три тысячи.
Строчки плыли перед глазами. Голова кружилась.«Перевод частному лицу. Получатель: Вероника Павловна К. Назначение платежа: Помощь». Сумма — тридцать тысяч рублей. Каждый месяц. Последние полгода.
Лена судорожно сглотнула. Вероника. Она не знала никакой Вероники. Руки затряслись так, что выписка зашелестела. Она заставила себя посмотреть на последнюю операцию в списке, совершенную всего неделю назад. В тот самый день, когда она удаляла зуб.
«Снятие наличных. Банкомат по адресу: ул. Академика Опарина, д. 4».
Лена знала этот адрес. Она не была там никогда, но знала его. Улица Академика Опарина, дом 4. Национальный медицинский исследовательский центр акушерства, гинекологии и перинатологии имени академика В.И. Кулакова. Роддом.
Зубная боль, обида на мужа и свекровь, проданные сережки — все это вдруг показалось такой мелкой, такой незначительной чепухой. Просто детской ссорой в песочнице. Реальность была вот здесь, на этом листке бумаги, в этих сухих строчках банковской выписки. Двести тысяч для мамы были лишь дымовой завесой. Отчаянной попыткой откупиться, задобрить, сохранить лицо перед одним важным для него человеком, пока рушилась вся его жизнь, о которой она, его жена, даже не догадывалась.
Она сидела на полу посреди спальни, сжимала в руках эти бумаги и смотрела в одну точку. В голове была абсолютная, звенящая тишина. А потом одна-единственная мысль, четкая и ясная, как удар хлыста: «Помощь». Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.