Анна Степановна вошла в кабинет, держа в руках потрёпанную папку с документами. За столом, на фоне флага и фотографии мэра, сидел молодой человек в сером костюме. Он улыбался — холодно, деловито.
— Присаживайтесь, пожалуйста, — сказал он, не поднимая глаз от бумаг. — Вы владелица комнаты номер семь, верно?
— Да. Уже двадцать лет живу там. Всё своими руками делала, — тихо ответила она.
— Очень хорошо. Тогда вы, вероятно, уже в курсе о решении администрации. Дом подлежит реконструкции. Собственники должны освободить помещения до конца года.
Анна Степановна сжала сумку.
— Но ведь нам сначала давали шесть лет. Почему всё так быстро?
Мужчина поднял глаза и пожал плечами.
— Изменились планы. Дом признан аварийным. Город не может рисковать жизнями граждан.
— А если мы сами отремонтируем? Мы ведь собственники…
— К сожалению, ремонт такого уровня невозможен без крупных инвестиций. Миллионы рублей. Вы же понимаете, это не косметика.
Она кивнула, чувствуя, как по спине катится холодная дрожь.
— И что теперь?
Он придвинул к ней лист с цифрами.
— Администрация готова компенсировать вам стоимость комнаты. Вот расчёт.
Анна Степановна взглянула и замерла.
— Это же смешно… за такие деньги сейчас даже кладовку не купишь.
— Сумма рассчитана в соответствии с оценкой независимого эксперта, — произнёс он почти машинально. — Будет лучше, если вы согласитесь добровольно. В противном случае всё перейдёт в судебный порядок.
— То есть вы хотите, чтобы я сама отказалась от своего дома?
— Мы просто предлагаем разумное решение.
Она медленно поднялась.
— Разумное — для вас, — сказала Анна Степановна. — А я не согласна с вашей смешной суммой.
Она вышла из кабинета, пошла по коридору, держась за стену: внезапно шарахнуло давление.
Через несколько месяцев пришла повестка из суда. На бумаге стояло ровное: “О рассмотрении иска о принудительном выселении и изъятии помещения для муниципальных нужд”.
***
Дом, в котором Анна Степановна купила свою комнату, стоял прямо у самой реки. Старый кирпичный особняк дореволюционной постройки, с облупившимися барельефами и коваными балконами. Когда она впервые его увидела, сердце у неё дрогнуло — не от страха, а от странного чувства узнавания. Внизу, за каменной оградой, журчала вода, на другом берегу тянулись ивы, а за углом, в двух шагах, начиналась пешеходная улица, где по вечерам горели фонари и играли уличные музыканты.
Анна Степановна приехала из небольшой деревни, затерянной между холмами и пахотными полями. После смерти мужа и продажи скотины ей ничего не держало. Сын давно уехал на север, там, как он говорил, был заработок, но домой не наведывался. Ей хотелось хоть раз в жизни пожить «по-городскому» — с горячей водой, троллейбусами и книжными ларьками.
Когда появилась возможность купить комнату в старом районе, она не сомневалась ни минуты. Дом казался ей живым: широкие лестницы из серого камня, массивные двери, латунные ручки, потёртые, но ещё блестящие от рук жильцов. В подъезде пахло нафталином и нагретой пылью.
Комната досталась ей маленькая, всего десять метров, но с высоченным потолком и окном, из которого открывался вид на реку. По утрам отражённый свет колыхался по стенам, как будто комната дышала. В первые недели Анна Степановна стояла у окна и не могла поверить, что это теперь принадлежит ей. Она отмывала и красила раму, стирала старые шторы, вычищала угол за углом, словно отвоёвывала своё место у города.
Скоро она выучила, когда на пешеходной улице появляется музыкант с гитарой, а когда из кофейни на углу выплывает запах свежей выпечки. Соседи сперва приняли её настороженно, но потом стали здороваться, делиться новостями. Так прошло несколько лет, незаметно превратившихся в десятилетия.
***
В кабинете на втором этаже юридической консультации пахло лазерным принтером и крепким кофе. За столом, уставленным папками и кодексами, сидела Васса Аристарховна — широкоплечая, деловитая, с проницательным взглядом. Анна Степановна держала на коленях папку с решениями судов, её руки дрожали.
— Значит, экспертиза насчитала четыре миллиона семьсот тысяч, — произнесла юристка, листая бумаги. — Суд первой инстанции согласился, всё шло неплохо. А теперь апелляция срезала четыреста тысяч?
— Говорят, экспертиза неправильная. Мол, дом старый, аварийный, дали провести экспертизу другому спецу, — тихо сказала Анна Степановна. — Но ведь я там жила двадцать лет. Полы крепкие, стены сухие.
Васса Аристарховна прищурилась.
— Они намеренно игнорируют детали. Посмотрим.
Она достала черновик кассационной жалобы и сделала несколько пометок карандашом.
— Смотрите. В отчёте эксперта нет ни слова про вашу долю в земельном участке под домом. Эксперт как будто проигнорировал этот вопрос. А суд никак не отреагировал.
— Земля? — удивилась Анна Степановна. — Разве нам она принадлежит?
— Конечно. Это общее имущество и вы имеете в нем долю. Да и общие помещения — кухня, душевая — тоже не учтены при экспертизе.
Анна Степановна кивнула, стараясь не показать слёз.
— Васса Аристарховна, а если они и это не примут?
— Не могу ничего гарантировать, но попробовать стоит. — Юристка улыбнулась чуть напряжённо. —Даже если проиграем в кассации, все равно вы уже получаете больше, чем если бы согласились на предложенную администрацией сумму до суда.
***
Студия в спальном районе пахла жареной картошкой и черным чаем. За окном светились многоэтажки, ветер из приоткрытого на проветривание окна трепал занавеску. Анна Степановна сидела у кухонного стола, нарезала сало.
Сын, Сергей, приехавший с севера на короткий отпуск, молча налил чай в два стакана. Он слушал мать, слегка нахмурившись.
— Ну, расскажи, как так получилось? — наконец спросил он.
Анна Степановна вздохнула, отложила нож в сторону.
— Помнишь, Вассa Аристарховна писала жалобу в кассацию? Так вот, выиграли. Кассация отменила решение апелляции, сказала, что те всё исказили. Отправили обратно, мол, разбирайтесь заново.
— Серьёзно? — Он даже удивился. — Так это же победа?
— Победа… — горько усмехнулась она. — Думаешь, всё просто? Опять назначили экспертизу. Теперь оценили мою комнату ещё дороже, чем было в первый раз. Даже Васса удивилась.
Сергей наложил картошку в тарелки.
— Так отлично же. А что не так? Почему грустишь?
Она покачала головой.
— Вот тут-то и хитрость. Жалобу-то подавала администрация, не я. А по закону нельзя ухудшать положение того, кто подал апелляцию. Поэтому суд сказал — да, эксперт насчитал даже больше, но пусть всё остаётся по старому, как районный суд решил.
Она усмехнулась коротко, безрадостно.
— Вышло, что выиграла я, но денег могла бы больше получить, если бы вовремя жалобу подала.
Сергей откинулся на спинку стула, шумно выдохнул.
— Эх, е-моё.
Анна Степановна посмотрела на сына и тихо сказала:
— Денег конечно впритык. Еле хватило на студию. Ладно, зато кухня своя и в уборную общую не надо бегать.
Она медленно оглядела комнату. Скромный ремонт от застройщика, ее старая мебель.
— Там, у реки, всё равно скоро снесут, — добавила она. — А тут тихо. Соседи молодые, по вечерам слышно, как дети смеются на площадке.
Сергей кивнул.
— Главное, что теперь все устаканилось.
— Наверное, — вздохнула она. — Только иногда просыпаюсь и ищу глазами то окно… то самое. Где восходящее солнце отражалось в реке.
Сын ничего не ответил. Он подошёл, обнял мать за плечи, и они молча смотрели в небольшое окно — во двор, где светились занесённые снегом фонари. А она вспоминала свой старый дом, который теперь можно увидеть лишь с улицы.
Все совпадения с фактами случайны, имена взяты произвольно. Юридическая часть взята из судебного акта.