первая часть
Ему вспомнились первые месяцы знакомства с Таней. Когда она казалась ему такой лёгкой, светлой, когда они гуляли по городу до рассвета, говорили обо всём на свете, когда он верил: с ней жизнь будет другой, лучшей. Но потом пришла обыденность, бытовуха — мать начала жаловаться, что невестка не такая, не помогает, не заботится. И Олег постепенно стал смотреть на жену глазами матери, видеть в ней не ту девушку, в которую влюбился, а обузу, балласт, с которым по глупости связал себе жизнь.
— Так что теперь хоть какая-то польза от неё будет, — резюмировала Валентина Петровна, захлопывая блокнот. — Наследство это, считай, компенсация за все годы, что мы с ней мучались.
На пятый день, когда за окном шёл весенний дождь — серый и нудный, как бывает в межсезонье, когда природа не может определить, весна это или ещё зима, — Валентина Петровна достала телефон и набрала номер.
— Алло, Света? Это я, Валя, — сказала она в трубку, и голос её стал деловым, собранным. — Слушай, помнишь, я тебе про дачу говорила? Ну, ту, которая за шестьсот? Не продали ещё? Отлично. Смотри, у нас тут ситуация такая складывается: деньги скоро будут, наследство жена сына получает. Ты бы мне участок тот придержала недельки на две, а? Я серьёзно, не передумаю. Даже задаток готова дать, только чуть позже.
Она слушала ответ, кивала, улыбалась, и Олег, сидя в комнате за компьютером, слышал обрывки разговора. Ему становилось тревожно — от того, как быстро и уверенно мать распоряжается деньгами, которых ещё нет, как планирует жизнь, которая ещё не наступила.
— Договорились, Светочка, — заключила Валентина Петровна. — Жди моего звонка. Через неделю, максимум две, всё будет. Квартиру в центре продадим быстро, знаешь, какой там спрос.
Она положила трубку, вышла к сыну в комнату и удовлетворённо потёрла руки.
— Всё, дачу нам придержат, — объявила она. — Теперь главное, чтобы Танька там ничего не напортачила. Позвони ей, узнай, как дела.
Олег набрал номер жены, и длинные гудки казались ему бесконечными, томительными, как ожидание приговора. Таня ответила не сразу, только на седьмом гудке, и голос её был усталым, приглушённым, словно она говорила из-под одеяла.
— Алло, — сказала она, и в этом коротком слове слышалась такая бездонная усталость, что Олег почти пожалел её, но тут же одёрнул себя: она же не на каторге, всего-то похороны.
— Танюша, привет, это я, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал заботливо. — Как ты там? Как всё прошло?
— Нормально, — коротко ответила Таня. — Похоронили вчера.
— Ну и хорошо.
Олег замялся, не зная, как перейти к главному, чтобы не показаться бесчувственным.
— Слушай, ты там? Ну, с документами как? К нотариусу сходила?
На том конце повисла пауза — долгая, тяжёлая, как провисший провод между столбами, — и Олег почувствовал, как внутри всё сжалось от тревоги.
— Схожу, — наконец сказала Таня, и голос её прозвучал странно, отстранённо, словно она думала совсем о другом.
— Не волнуйся.
— Ну ты там давай, а? — Олег пытался придать голосу бодрости, но получалось фальшиво, наигранно. — Мама говорит, что затягивать нельзя, там какие-то сроки есть… И вообще, когда ты приедешь?
— Скоро, — уклончиво ответила Таня. — Послезавтра, наверное.
— Хорошо, хорошо, — обрадовался Олег. — Мы тебя ждём. И, в общем, смотри — всё правильно оформляй, ладно?
— Ладно, — сказала Таня и положила трубку, даже не попрощавшись. Олег уставился на телефон с каким-то смутным беспокойством, которое он не мог объяснить.
— Ну что? — спросила Валентина Петровна, появляясь в дверях с полотенцем в руках.
— Как она?
— Всё в порядке. Говорит, послезавтра приедет. К нотариусу пойдёт, — передал Олег.
— А голос какой был? — спросила мать с подозрением, и глаза её сузились, как у охотника, заметившего что-то неладное в лесу. — Нормальный?
— Странный какой-то, — признался Олег. — Усталая, наверное. Похороны же… стресс.
— Да какой стресс? — отмахнулась Валентина Петровна. — Бабке восемьдесят три было, своё прожила. Странная твоя жена всегда была странной — то молчит, как партизан на допросе, то смотрит как-то не так. Я с самого начала говорила: не надо на ней жениться. Вон, Маринка, помнишь, дочка маминой подруги? Она же в тебя влюблена была, её родители квартиру обещали купить молодым, машину.
— А ты что? Влюбился, видите ли, в эту нищенку…
Олег ничего не ответил, только отвернулся к окну, где дождь всё так же монотонно барабанил по стеклу. И подумал, что мать, наверное, права, что он действительно мог бы жениться удачнее, что жизнь сложилась бы иначе, если бы он её послушал. Но тогда, семь лет назад, Таня казалась ему спасением от материнской опеки, глотком воздуха, возможностью стать самостоятельным.
А получилось, что он просто поменял одну зависимость на другую — и теперь его жизнь застряла в этой квартире, между матерью и женой, между прошлым и будущим, которое всё не наступало.
Шестой день прошёл в томительном ожидании. Валентина Петровна нашла в интернете объявления о продаже автомобилей и показывала их Олегу, как показывают ребёнку картинки в книжке.
А он смотрел на фотографии машин и представлял себя за рулём, и это было приятно, волнующе — как бывает приятно мечтать о том, что, возможно, скоро сбудется.
— Вот этот неплохой, — говорила мать, тыкая пальцем в экран. — Года три всего, один хозяин, пробег небольшой. Правда, 850 просят, но можно сторговать. Я позвоню, скажу, что покупатель серьёзный, деньги наличными.
— Мам, ну рано ещё, — попытался возразить Олег, но слабо, без особой уверенности.
— Какое рано? — возмутилась Валентина Петровна. — Надо заранее смотреть, выбирать. А то потом всё хорошее разберут, останется одно барахло. Нет уж! Я на старости лет хоть поживу нормально, а не так, как всю жизнь — в отказе себе во всём.
К вечеру воскресенья, когда за окном сгущались сумерки, а город зажигал огни, как зажигают звёзды на небе, Олег снова позвонил Тане. На этот раз она ответила сразу, но голос её был ещё более усталым, чем прежде, и в нём слышалось что-то новое, что-то, чего Олег не мог определить, но что заставляло его тревожиться.
— Танюш, это я, — сказал он, и сам услышал, как неуверенно прозвучал его голос. — Ты как там?
— Нормально, — ответила она монотонно, и казалось, что произносит это слово на автомате, не вкладывая в него ни смысла, ни чувства. — Завтра вечером буду дома.
— Отлично! — обрадовался Олег, и в груди у него потеплело от предвкушения. — Мы тебя ждём. Мама борщ сварила, твой любимый. И пирожки испекла.
— Хорошо, — сказала Таня, и в её голосе не было ни радости, ни благодарности — только пустота, как в заброшенном доме.
— Всё, мне надо идти.
— Подожди! — быстро сказал Олег, чувствуя, что она вот-вот положит трубку, и он не успеет спросить главного. — Ты… Ну, всё оформила с наследством?
Снова повисла пауза, в которой было что-то тревожное — как затишье перед грозой, когда птицы замолкают, а воздух становится вязким и тяжёлым.
— Да, наконец, — сказала Таня. — Оформила.
— Ну и как? Сколько там получается? — не удержался Олег, и голос его зазвенел жадным любопытством. — Квартира ведь дорогая?
— Правда дорогая, — подтвердила Таня, и в её голосе прозвучала странная нотка, которую Олег не смог расшифровать. — Очень дорогая.
— Слушай, а ты не могла бы с собой какие-нибудь документы привезти? — попросил Олег. — Ну, там свидетельство о праве на наследство, оценку квартиры. Мама хочет посмотреть, прикинуть, как лучше продавать.
— Привезу, — коротко бросила Таня. — Всё, мне правда надо идти. До завтра.
Она отключилась, и Олег остался сидеть с телефоном в руке, глядя на погасший экран. Внутри него шевелилось что-то похожее на тревогу, но он отмахнулся от этого чувства, сказал себе, что всё нормально — Таня просто устала, пережила стресс. А завтра приедет, они всё обсудят спокойно, по-семейному, и начнётся новая жизнь, та самая, о которой он мечтал все эти годы.
Валентина Петровна, узнав о разговоре, осталась довольна.
— Ну вот, значит завтра всё и узнаем, — сказала она, потирая руки. — Я уже Ире риэлтеру позвонила, она готова в любой момент приехать, оценку сделать, объявление разместить. Говорит, квартиры в центре за неделю уходят, если цену нормальную поставить. Так что, Олежек, готовься к хорошей жизни.
Олег кивнул, улыбнулся, но улыбка вышла кривой, неуверенной: голос Тани всё ещё звучал у него в ушах — странный, отстранённый — и что-то в этом голосе говорило ему, что не всё будет так гладко, как планирует мать.
Но он прогнал эти мысли, обозвал себя дураком и трусом, повторил себе: всё будет хорошо, наконец-то им повезло, и завтра, когда Таня вернётся, они начнут воплощать в жизнь все эти планы, все эти мечты, что копились годами в душной квартире на пятом этаже, где пахло борщом, старостью и несбывшимися надеждами.
Ночью Олегу приснился сон: он едет на машине по пустой дороге, а дорога уходит в никуда, в белую пелену тумана. Он крутит руль, пытается свернуть, но машина не слушается — всё едет прямо, прямо в эту белизну, которая поглощает всё вокруг. Он проснулся в холодном поту, посмотрел на часы — пять утра — и долго не мог заснуть, глядя в темноту потолка и думая о том, что завтра Таня вернётся.
И почему-то это не радовало его, а пугало, словно она везёт с собой не радость, а что-то другое, что перевернёт их жизнь совсем не так, как они планировали.
Понедельник выдался серым, неприветливым, с низким небом, нависшим над городом, как грязная тряпка над раковиной, а моросил мелкий дождь — тот самый нудный весенний дождь, что не освежает, а только добавляет сырости и тоски.
Олег проснулся рано, раньше обычного, и не мог больше лежать, ворочался в постели, как больной в горячке, пока наконец не встал и не пошёл на кухню, где уже гремела посудой Валентина Петровна, приехавшая накануне вечером и оставшаяся ночевать, чтобы встретить невестку во всеоружии.
— Ну что, сынок, волнуешься? — спросила она, наливая ему чай в старую кружку со сколотой ручкой, и в голосе её звучало что-то похожее на предвкушение, как у рыбака, чувствующего на крючке крупную рыбу.
— Сегодня же всё решится.
Олег кивнул, обхватил кружку обеими руками, грел ладони о горячую керамику и думал о том, что действительно — сегодня всё решится. Что именно сегодня их жизнь изменится. Но почему-то внутри не было радости, только какое-то глухое беспокойство, сидящее под ложечкой — как непереваренная пища.
продолжение