Больничный коридор пах, как и все коридоры больниц этой страны, смесью хлорки, человеческой тревоги и чего-то неуловимо казённого, что въедается в стены учреждений, словно плесень во влажном подвале. Таня протирала процедурный кабинет после утренних уколов, когда телефон в кармане халата завибрировал настойчиво и тревожно, как предчувствие беды, которое всегда приходит раньше самой беды.
Номер высветился незнакомый, но код города был родным, тем самым, из которого она уехала десять лет назад. Словно вырвалась из тесной клетки детства, хотя потом оказалось, что просто поменяла одну клетку на другую, чуть просторнее, но с такими же прутьями.
— Алло, — Таня прижала телефон плечом к уху, продолжая складывать использованные шприцы в контейнер для утилизации.
— Танечка, это Зинаида Марковна, соседка вашей бабушки.
Голос на том конце был старческий, дрожащий, полный той особенной интонации, с которой люди сообщают о смерти, будто извиняясь за то, что жизнь так устроена.
— Мария Ивановна. Ваша бабушка. Она сегодня ночью ушла. Тихо так, во сне...
— Я утром зашла, а она уже...
Таня опустилась на стул возле процедурного столика, и мир вокруг стал каким-то ватным, приглушённым, словно кто-то накрыл её стеклянным колпаком.
Бабушка. Единственный человек, который вырастил её после того, как мать с отцом погибли в той страшной аварии, когда Тане было всего пять лет. Бабушка с её натруженными руками, вечно пахнущими укропом и хозяйственным мылом, с её тихими песнями над кроватью, с её способностью из ничего сотворить праздник.
— Я приеду, — только и смогла выдавить Таня, и голос её прозвучал чужим, металлическим. — Сегодня же выйду...
Остаток смены прошёл как в тумане. Коллеги что-то говорили, пациенты жаловались на уколы, заведующая отпустила её пораньше, похлопав по плечу той скупой, жестокой заботой, на которую только и способны люди, привыкшие к чужому горю.
К двум часам дня Таня уже стояла у подъезда своей многоэтажки, глядя на облупленные стены, исписанные чьими-то признаниями в любви и матерными словами, на покосившиеся почтовые ящики, из которых торчали рекламные листовки, на всё это безобразие, которое почему-то называется домом.
В квартире было тихо. Олег сидел на диване перед телевизором, листал что-то в телефоне, не поднимая головы при её появлении.
Словно она была частью интерьера — такой же привычной и незаметной, как старый торшер в углу или облезлая тумбочка под зеркалом.
— Олег, — позвала Таня, снимая куртку и аккуратно вешая её на крючок в прихожей, где уже висела его дублёнка, купленная в кредит три года назад и до сих пор не выплаченная.
— Мне звонили. Бабушка умерла.
Муж наконец оторвал взгляд от экрана. На его лице промелькнуло что-то, что можно было бы принять за сочувствие, но Таня, прожившая с ним семь лет, научилась читать эти мимолётные эмоции, как опытный сапёр читает местность. Она знала: первая его мысль была вовсе не о её горе.
— Соболезную, — сказал он, и в голосе его действительно прозвучала нотка искренности, потому что Олег не был плохим человеком — он просто был слабым. А слабость, как известно, куда опаснее откровенной подлости. Подлеца можно вычислить сразу, а слабый прячется за маской нормальности, пока жизнь не заставит его выбирать.
— Когда похороны?
— Послезавтра. Мне нужно сегодня выехать. Ночным поездом успею.
— Денеги на билет есть?
— Из своих возьму.
Таня прошла на кухню, открыла шкафчик над мойкой, достала старую банку из-под кофе, где хранила отложенные по мелочи из зарплаты. Каждый месяц, когда в больнице выдавали деньги, она откладывала понемногу, как когда-то учила бабушка, ведь никогда не знаешь, когда жизнь преподнесёт очередной сюрприз.
А муж с работы был уволен уже полгода назад и денег в дом не приносил, объясняя это кризисом, несправедливостью начальства и ещё тысячей причин, среди которых не было главной — его собственной несостоятельности.
Олег молчал, смотрел, как она пересчитывает мятые купюры, и в глазах его плескалось что-то мутное, неопределённое, как вода в луже после дождя. Потом он взял телефон и набрал номер.
— Мам, — сказал он, и Таня поняла, что сейчас всё начнётся по накатанной, привычной колее, по которой катилась их жизнь последние годы.
— У нас тут... В общем, бабушка Танина умерла. Да, та самая.
Она сегодня уезжает на похороны. Таня слышала, как в трубке что-то зашумело, затараторила скороговоркой, и лицо Олега стало напряжённым, сосредоточенным, словно он решал сложную математическую задачу.
— Сейчас приедешь?
— Хорошо, жду.
Он положил трубку и посмотрел на Таню взглядом, в котором читалось что-то одновременно извиняющееся и упрямое.
— Мама хочет приехать.
— Ну, поддержать тебя.
— Поддержать...
Таня едва сдержала горькую усмешку. Валентина Петровна за семь лет их совместной жизни ни разу не поддержала её ни в чём — если только под поддержкой не понимать бесконечные упрёки, сравнения с другими невестками, намёки на то, что Олег мог бы жениться удачнее: на девушке с приданым, с квартирой, с родителями, готовыми вкладываться в молодую семью.
Свекровь явилась через сорок минут, влетела в квартиру, как буря в открытое окно, с полными сумками продуктов, которые она всегда приносила сыну, словно Таня не могла прокормить семью сама — хотя именно на её зарплату они и жили последние полгода.
— Ну что, Танечка, держись! — Валентина Петровна обняла невестку формально, холодно, как обнимают дальних знакомых на поминках, и тут же отстранилась, оглядывая квартиру критическим взглядом, будто искала, к чему придраться.
— Горе, конечно. Хотя в таком возрасте... Бабушке сколько было? Восемьдесят три? Ну, прожила своё.
Таня молчала, складывала на кухонном столе те немногие продукты, что принесла свекровь: батон, пакет молока, банку тушёнки. Валентина Петровна прошла в комнату, плюхнулась на диван рядом с сыном. И Таня видела, как они переглядываются, что-то обсуждают вполголоса, а мать треплет Олега по руке тем собственническим жестом, каким треплют любимую вещь.
— Таня, иди сюда, — позвал наконец Олег, и в голосе его звучала какая-то непривычная бодрость, словно его вдруг зарядили энергией. — Давай обсудим всё спокойно.
Она вытерла руки о кухонное полотенце и прошла в комнату, села на старое потрёпанное кресло напротив дивана, где расположились муж со свекровью, как два судьи перед подсудимой.
— Слушай, Танюш, — начал Олег, и она сразу поняла, что сейчас будет что-то неприятное, потому что он всегда называл её так, уменьшительно-ласково, когда хотел попросить или сообщить что-то, чего она совсем не хотела слышать.
— Мы тут с мамой подумали: бабушка же у тебя одна жила, да? В той самой квартире, где ты выросла?
— Да, — Таня смотрела на него, не понимая, к чему он клонит, хотя что-то внутри уже начинало съёживаться, как улитка, чувствующая опасность.
— И квартира эта где? В центре города, правильно? — продолжал Олег, и глаза его заблестели как-то по-особенному, алчно, словно он увидел что-то очень желанное.
— В центре, — подтвердила Таня, и голос её прозвучал глухо, потому что она вдруг поняла, куда движется этот разговор.
Валентина Петровна выпрямилась на диване, и её лицо, обычно недовольное и нахмуренное, вдруг расцвело довольной улыбкой, как расцветает увядший цветок, политый водой.
— Ну наконец-то в семье появятся деньги! — воскликнула она, и в её голосе звучало такое торжество, что Таня почувствовала себя нелепо, неуместно — словно человек, пришедший на свадьбу в траурном платье.
— Неужели от твоей жены будет хоть какой-то прок? — слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинцовые гири. Таня смотрела на свекровь, на её довольное лицо, на сына, который не возразил, не отдернул мать, а только кивнул, соглашаясь с этой чудовищной логикой. И что-то внутри Тани надломилось, как сухая ветка под ногой.
— Понимаешь, — продолжал Олег, воодушевлённый молчанием жены, которое он принял за согласие, — квартира в центре двухкомнатная, так? А она ведь дорого стоит. Мы её продадим, и на эти деньги можно будет столько всего сделать!
— Мне давно нужна дача, — вставила Валентина Петровна, и голос её стал мечтательным, словно она уже видела перед собой эту дачу с грядками, верандой и яблонями. — Участок присмотрела ещё в прошлом году, хозяева продают недорого. Шесть соток, дом крепкий, рядом речка.
— И машину купим, — подхватил Олег, и лицо его разгорелось детским восторгом, тем самым восторгом, с которым мальчишки смотрят на витрины магазинов игрушек. — Нормальную, не какую-нибудь развалюху! Я смотрел — там на рынке есть хорошие варианты, немного подержанные, но в отличном состоянии.
— Буду маму возить на дачу, на рынок, в больницу, когда потребуется.
Таня слушала их разговор и чувствовала себя зрителем в абсурдном спектакле, в котором актёры забыли, что на сцене вообще есть кто-то, кроме них самих. Они планировали, обсуждали, мечтали вслух — и ни один из них не произнёс ни слова соболезнования, не спросил, как она себя чувствует, не предложил поддержки.
— А ты там, Танюша, всё правильно оформь, — Валентина Петровна повернулась к ней с видом человека, дающего важные инструкции. — Нотариуса найди хорошего, чтобы всё было по закону. Наследство оформи правильно, документы все собери. И побыстрее постарайся — а то мало ли что, вдруг ещё у бабушки какие родственники объявятся.
— Других родственников у бабушки не было, — тихо сказала Таня, и голос её прозвучал отстранённо, словно говорил кто-то другой. — Я одна.
— Ну вот и отлично, — обрадовалась свекровь. — Значит, всё тебе достанется.
— То есть нам.
— Ну, семье нашей.
Олег встал с дивана, подошёл к окну, посмотрел во двор, где в вечерних сумерках горели жёлтые фонари и отражались в лужах после вчерашнего дождя. И в его профиле читалось что-то мечтательное, далёкое.
— Представляешь, мам, — сказал он, и в голосе звучала почти детская радость, — буду тебя возить на той машине, и все соседи увидят. А ты на даче будешь огурцы выращивать, помидоры, приглашать нас на шашлыки.
— Конечно, Олежка, — умилилась Валентина Петровна, глядя на сына с той слепой материнской любовью, которая не видит недостатков даже тогда, когда они торчат, как гвозди из старой доски.
— Ты у меня такой хороший, заботливый. Не то что некоторые.
Последняя фраза была брошена в сторону Тани, которая сидела в кресле неподвижно, сложив руки на коленях и смотрела в одну точку. Внутри неё клубилось что-то тёмное, тяжёлое, но она не могла подобрать этому название, не могла оформить в слова ту смесь обиды, гнева и усталости, что поднималась со дна, словно муть, всколыхнённая камнем.
— Танюша, ты чего молчишь? — наконец спросил Олег, повернувшись к ней. — Соглашайся же! Это ведь для всех нас хорошо будет.
— Мне нужно собираться, — сказала Таня, поднимаясь с кресла. Ноги её были ватными, слабыми, будто она долго болела и только начала ходить. Поезд — в одиннадцать вечера.
Она прошла в спальню, достала из шкафа старый чемодан, купленный когда-то в надежде на свадебное путешествие, в которое так и не съездили — денег не было, а Олег считал, что поездка была бы глупой тратой, лучше отложить на что-нибудь полезное.
Начала собирать вещи медленно, методично: чёрное платье, которое носила на похороны коллеги; смену одежды, туалетные принадлежности — всё ложилось в чемодан с тихой решимостью. Руки двигались автоматически, а мысли были далеко — в той маленькой квартире на окраине родного города, где пахло пирогами и чистым бельём, где бабушка встречала её с распростёртыми объятиями, где был единственный дом, который Таня действительно могла назвать своим.
Из комнаты доносились голоса Олега и Валентины Петровны: они продолжали обсуждать, планировать, мечтать. Таня слышала обрывки их фраз...
продолжение