— Мам, ну перестань ты уже. Маша же не товар, чтобы её продавать!
— А кто тогда? — не унималась мать.
*****
Купчино. Конец октября. Мелкий дождь шёл третий день подряд, дворник с утра лениво подметал мокрые листья, но они всё равно липли к асфальту и гнили, источая терпкий запах осени. На кухне у Берестовых пахло вареньем — густым и слишком сладким. Мать варила его каждый год, наверное, по привычке, хотя банки потом пылились на антресолях в ожидании. Доставались когда нужно было в гости пойти или подарить кому-нибудь.
Мария стояла у мойки, мыла посуду, и изредка бросала взгляд в мутное окно, за которым расплывались огни вывески магазина.
Мать сидела за столом, в халате с подвернутыми рукавами, волосы небрежно собраны в пучок. Она говорила негромко, но в её голосе звучала привычная злость:
— Ну неужели тебе, Машенька, трудно было согласиться? Человек предлагал квартиру, машину, даже мать его не возражала. А ты — нет, не люблю! Любовь ей подавай! Где ты её видела, эту любовь?
Мария молчала, на автомате ставила чистую посуду в сушилку. Слышно было, как в прихожей поскрипывал пол — Елисей вернулся с работы.
— Мам, ну перестань ты уже, — сказал он, войдя на кухню. — Маша не товар, чтобы её продавать.
Он снял пыльную куртку, прошел на балкон, стряхнул с нее пыль и повесил на крючок. Работал он электриком на стройке и приходил домой поздно. Ужинать уже не хотел. А вот кефир с утренней булочкой был в самый раз.
— А кто тогда? — не унималась мать. — У нас долги, счета, ремонта нет, все старое, а она всё со своими книжками да идеалами. Идеалы на хлеб не намажешь.
Елисей отхлебнул кефир и устало посмотрел на мать:
— Деньги я найду. А вот если Маша выйдет за первого встречного — потом уже ничего не исправишь. Да и без любви-то как, мам. Ты ж за папу выходила не по расчёту!
Мать отмахнулась:
— Ой, знаю я, что вы с отцом одинаковые. Всё про любовь, честь да про гордость. Вот и дожили до нищеты.
В этот момент на кухню влетела Мила — младшая дочь, с телефоном в руке и наушниками в ушах.
— Мам, ну перестань, — сказала она, даже не глядя, делая селфи у плиты. — Маше просто повезёт, но чуть позже. Ты же сама говорила — всему своё время.
— Позже, — буркнула мать. — Позже у неё только морщины появятся.
Мила хихикнула, жуя яблоко.
— Принцев всё равно не осталось. Есть только психи и айтишники. Пусть выбирает.
Мария сняла фартук и аккуратно повесила его на стул.
— Мам, хватит. Я сама решу.
Голос у неё дрожал, но в нём звучала твёрдость. Мать нахмурилась, хотела ответить, но промолчала. В комнате зазвенел телефон — Мила убежала отвечать. Елисей сел напротив сестры.
— Не слушай, Маш— сказал он тихо. — Мама просто боится. Как не стало отца всё пошло наперекосяк.
Мария кивнула.
— Я понимаю, — сказала она. — Только устала. Всё время будто виновата.
За окном темнело. Дождь стучал по подоконнику. Елисей включил радио — там пел кто-то хриплым голосом про жизнь, которая проходит слишком быстро. Мать вышла из кухни и хлопнула дверью.
Мария села у окна, поджав ноги. Город шумел, где-то вдалеке гудел трамвай. Она смотрела на мокрые фонари и думала, что, может быть, всё ещё можно изменить. Хотя, если честно, никто из них уже в это не верил...
...Утром позвонила подруга Лиза — надумала всё-таки день рождения отмечать. Мария не хотела идти — отвыкла уже от вечеринок. Но Лиза была непреклонна: приходи, и точка. Пришлось соглашаться. Отказать подруге было неудобно — та слишком умоляла:
— Приходи, Машка, скучно без тебя. Артём тоже будет, ты с ним точно найдёшь общий язык.
Мария надела простое чёрное платье, заколола волосы, накинула пальто и вышла на улицу. На улице темнело, машины шипели по мокрому асфальту, от фонарей тянулся тусклый свет.
Квартира Фроловых находилась в старом доме на Лиговке — парадная с облупленной лестницей и тяжелыми дверьми. За дверью пахло кофе, пирогом и чьим-то парфюмом. В кухне было тесно — кто-то стоял, держа бокалы, кто-то громко смеялся расположившись на диване. Подруга — Лиза — сразу бросилась к ней:
— Маша, ну наконец-то! Думала, не придёшь. Проходи, снимай пальто. Повесь вон там.
Мария поставила в углу прихожей зонт, улыбнулась.
— Я ненадолго, у меня утром уроки.
— Ну хоть часик с нами посиди! — взмолилась Лиза и махнула рукой в сторону гостиной. — Вот, кстати, познакомься, это Артём.
У окна стоял молодой мужчина — высокий, в сером пиджаке, с коротко подстриженными волосами и со спокойным выражением лица. Он держал чашку кофе, с кем-то беседовал, но, заметив Марию, сразу замолчал.
— Здравствуйте, — сказала она.
Он кивнул, посмотрел внимательно, будто запомнил.
— Добрый вечер. Вы, наверное, Мария! Лиза мне о вас рассказывала. Чем занимаетесь, Мария?
— Преподаю литературу в частной школе.
— О-да, гуманитарий, — сказал он, слегка усмехнувшись. — Вас слишком часто учат чувствовать, а не думать.
Она хотела возразить, но не успела — он говорил дальше, спокойно, ровно, без давления:
— Эмоции — это шум. Человек должен уметь выключать лишнее. Особенно если хочет чего-то добиться.
Мария слушала. Остальные уже заскучали, переключились на вино и музыку. Только ей было по-настоящему интересно. В его голосе не было привычного бахвальства, он говорил спокойно и очень уверенно, как врач с пациентом.
— А вы — врач? — спросила она.
— Нейропсихолог, — ответил он. — Изучаю, почему люди ведут себя не так, как хотят.
— И нашли ответ?
— Нашёл правило, — сказал он. — Без дисциплины нет свободы.
Она улыбнулась, не поняв ничего, но ему понравилось, что она не спорит.
Позже, когда все танцевали под старую музыку, он подошёл ближе.
— Вы не любите шум, да?
— Нет, не люблю. Я люблю, когда тихо, спокойно, умиротворенно.
— Вы знаете я тоже.
Он сказал это просто, без намёков, но в его тоне было что-то настойчивое.
Через два дня Мария получила от него сообщение:
«Мария, Вы кажетесь слишком умной, чтобы тратить себя на школу. Позвольте пригласить вас на лекцию.»
Она перечитала несколько раз и показала Лизе — та закатила глаза:
— Ну всё, попала. Он, если кого-то выберет, не отпускает.
Мария не поверила.
В субботу она пришла в университет, где он читал лекции. Большая аудитория, светлые стены, люди: студенты и не только. Артём стоял у доски, говорил о самоконтроле, о том, как человек может перепрограммировать свои реакции.
— Главное — не чувствовать импульс, а анализировать его, — говорил он. — В этом и есть взрослая жизнь.
Мария слушала и кивала. В какой-то момент он посмотрел прямо на неё, и ей показалось, что он говорит только ей одной.
После лекции он подошёл, улыбнулся:
— Вы пришли.
— Да, интересно было.
— Я рад. Тогда, может по чашечке кофе?
Она согласилась, не раздумывая, даже не понимая, что именно сейчас ее жизнь начинает меняться...
...Первые недели всё было похоже на фильм — прогулки вдоль Мойки, кофе в маленьких кафе, звонки по вечерам. Артём был пунктуален, всегда приходил вовремя, говорил тихо, уверенно, будто каждое слово заранее проверял. Он умел слушать, но ещё лучше — объяснять.
— Люди слишком много говорят, — сказал он как-то. — Я предпочитаю поступки. Они красноречивее любых слов.
Мария кивала, ловила себя на том, что ждёт его сообщений, как каких-то приказов.
«Купи сегодня пионы, они тебе очень идут».
«Не ешь сладкое на ночь, ты же понимаешь, что это вредно».
«Носи очки, есть стильные оправы, в линзах ты теряешь свое красивое лицо»
Сначала это казалось милой заботой, потом — привычным ухаживанием.
А однажды Артем сказал ей:
— Эта твоя подруга, как её, Света? Она на тебя плохо влияет. Всё время жалуется, завидует, тянет вниз. Зачем тебе такие подруги?
— Но мы дружим со школы.
— Вот именно, а пора бы уже повзрослеть.
Мария кивнула и нехотя, удалила Свету из списка контактов.
Артем ухаживал своеобразно: приносил ей книги — «о развитии личности», «о силе воли», подарил сертификат на курсы по психологии. На полке книги Достоевского сменились книгами философов и психологов, которых она не понимала, но читала, потому что Артем сказал, что так надо.
— "Идиот"? — переспросил он, заметив книгу на тумбочке. — Зачем тебе это? Достоевский расшатывает психику. Женщина должна читать то, что укрепляет. Попробуй Льюиса или Франкла.
Мария спрятала книгу в ящик — рука не поднялась выбросить.
Он смотрел на неё внимательно, будто проверял, всё ли она делает правильно. Иногда касался плеча — легко, чуть требовательно.
— Волосы лучше убирать, — сказал он однажды. — Слишком привлекают чужое внимание. Тебе оно не нужно.
Она улыбнулась:
— Ты просто заботишься.
Он усмехнулся:
— Конечно. Разве не в этом смысл отношений?
Мать Маши была в восторге.
— Вот это мужчина! Умный, серьёзный, не пьёт, не шляется! Машка, береги его. Упустишь, будешь жалеть.
Елисей слушал все это молча, а потом сказал:
— Маш, ну неужели ты не замечаешь, как он тобой командует?
— Он не командует. Он просто другой. Умный. Заботливый. Настоящий мужчина.
— Настоящий мужчина не должен учить, как дышать, — буркнул брат, но Маша не ответила.
Она привыкла к его порядку: звонки в одно и то же время, прогулки по воскресеньям, фильмы — только документальные. Он не повышал голоса, не злился, но любое отклонение от привычного вызывало у него короткую паузу и...холодный взгляд.
Через полгода он пригласил её на ужин в ресторан. Заказал вино, поставил телефон экраном вниз.
— Ты станешь моей женой, — сказал спокойно, без предложения руки и сердца. Он уже все решил. — У нас всё будет правильно.
Она посмотрела на него — и кивнула.
Он улыбнулся.
— Вот и хорошо. Люблю, когда решения принимаются без лишних эмоций.
На следующий день Мария рассказывала матери, а та крестилась от радости:
— Слава Богу! Хоть ты устроилась! Теперь и нас будет легче.
Елисей сказал только одно:
— Правильно — не значит счастливо. Маш, не пожалей потом.
Но её это уже не тревожило...
...Квартира на проспекте Славы казалась почти стерильной — новая, холодная, будто только что вынутая из упаковки. Белые стены, светлый ламинат, огромные окна без занавесок. Артём сказал, что «занавески — пережиток советского мышления». Мария спорить не стала.
Первые дни она ходила по комнатам и не знала, куда себя деть. Вещей было мало, и всё — как говорил Артем «по уму»: минимализм, ни одного бесполезного предмета. Даже вазы стояли как будто по уровню, как на выставке.
— Ну вот, порядок, — сказал Артём, отступая к стене. — Теперь можно жить.
Он говорил это с тем самым удовлетворением, с каким другие люди говорят: «Теперь можно любить».
Когда она поставила чашку не туда, где он привык, он подошёл и, не глядя на неё, переставил.
— Чайник, чашка, да и вообще посуда оставляют следы. Не ставь больше.
— Хорошо, — сказала Мария.
Она не обиделась. Ей даже стало немного стыдно — как будто и правда сделала что-то не так.
Вечером он показал новый пароль на телефоне:
— Один на двоих. Не нужно ничего скрывать , открытость — залог доверия.
Она улыбнулась, стараясь не задумываться, почему от этих слов по спине побежали мурашки.
Всё шло ровно как написанному. Завтрак в восемь, ужин в восемь тридцать. Он любил порядок и тишину, не переносил, когда телевизор фонил. Любил, когда рубашки висели по оттенкам, а книги стояли по алфавиту.
Мария иногда ловила себя на том, что начинает двигаться осторожнее, чтобы не расшатывать воздух.
— Маша, — сказал он ей как-то вечером, — я всё думал. Тебе не стоит возвращаться в школу. Это шум, нервы, лишние люди.
— Но я же люблю детей, — тихо сказала она.
Он посмотрел внимательно, почти с жалостью:
— У нас будут свои. И тогда всё станет на свои места. Ты окружишь наших детей своей любовью.
Мать, когда приезжала в гости, была в неписуемом восторге. Такого она никогда не видела у себя дома.
— Какая чистота! Как у вас всё... культурно, красиво, без лишних вещей! — говорила она, оглядываясь с восхищением. — Вот что значит — мужчина в доме.
Мария улыбалась. Ей хотелось ответить, что чистота бывает разная, но слова застряли где-то внутри, как пыль под плинтусом — не видно, но дышать мешает.
Иногда, когда Артём уходил в университет или на съёмку, Мария включала радио — тихо, на кухне. Ей нравилось слушать голоса, просто чтобы кто-то говорил.
Он вёл блог — «Сила сознания». Каждый вечер садился за ноутбук, аккуратно подбирал слова:
— «Настоящий мужчина отвечает за семью. Настоящая женщина умеет доверять». Как звучит?
Мария кивала.
— Да, звучит правильно.
Он улыбался — так, будто слышал подтверждение очевидному.
В комментариях к его постам женщины писали: «Хотела бы я быть вашей женой», «Вы лечите души!»
Иногда Мария читала и думала, что, наверное, всё так и есть — он лечит души, просто её он лечит тишиной.
Она осталась без подруг. Света пару раз пыталась дозвониться, а потом перестала.
— Мне просто не о чем с ними, — сказала она брату по телефону.
— А с ним есть о чём? Мария, ты же вроде замужем, а как будто и одна, — сказал Елисей.
Она промолчала.
Иногда вечером она смотрела на Артема, сидящего за ноутбуком. На экране отражалось его лицо, собранное, сосредоточенное, чуть усталое. Он казался ей человеком из другого мира — таким, где всё ясно, без сомнений и ошибок, таким идеальным.
И всё же, когда он поднимал глаза и говорил тихо:
— Маша, я рад, что ты у меня такая. С тобой спокойно.
— Я тоже рада, — отвечала она.
И на миг она действительно верила, что всё это правильно.
Но ночью, лежа рядом, слыша его ровное дыхание, она иногда ловила себя на мысли: а вдруг всё это — не дом, а просто красивая клетка, где ей разрешили дышать ровно столько, сколько нужно, чтобы не умереть...
...Мила приехала к ним в гости как будто ненадолго — «погостить, отдохнуть, сменить обстановку». Так сказала мать по телефону. Мария не возражала. Ей даже было приятно — дом оживёт, дети будут заняты, кто-то поможет по хозяйству и ей будет с кем поговорить, пообщаться.
Мила как будто принесла с собой жизнь — яркие сумки, кольца на пальцах, громкий смех, запах духов. Она сразу нашла общий язык с Артёмом. С первого же дня они сидели за его столом, обсуждали сценарии его роликов, свет, монтаж. Артём, который обычно не терпел шума, теперь смеялся, спорил, поправлял Милу:
— Нет, вот так не ставь, камера падает.
— Да нормально, я держу, — отвечала она, щурясь в экран.
Мария стояла в дверях, держа поднос с чаем.
— Может, потом посмотрите? Обед остывает.
— Мы сейчас, — бросил Артём, не поднимая головы.
Мила махнула рукой:
— Маш, не сердись. Сейчас закончим и подойдём. Ты же понимаешь, работа есть работа.
Дни стали длиннее. Артём всё чаще говорил «мы», имея в виду не её и себя, а себя и Милу.
— Мы подумали, что стоит делать стримы чаще.
— Мы решили немного изменить формат.
— Мы нашли нового партнёра.
Мария слушала и кивала. Ей казалось, что между словами Артёма и Милы есть невидимая нить, натянутая так тонко, что лучше не трогать — оборвётся с грохотом.
Иногда вечерами, когда дети засыпали, Маша приходила на пить чай. За стеной слышались голоса, тихий смех, звук клавиатуры. Ей казалось, что Мила смеётся слишком громко для чужого дома.
— Маша, — говорил Артём, выходя из кабинета, — ты не обижайся, что мы всё время заняты. Это очень важно. Мы сейчас выходим на новый уровень.
— Конечно, я понимаю, — отвечала она.
И правда, понимала. Понимала, что нужно не мешать.
Мила, между делом, потихоньку стала хозяйничать. Она то стол вытрет, то поменяет скатерть, переставляла вещи на полках. И Артем не возражал этому.
— Так уютнее, — говорила она с улыбкой. — Тебе должно быть приятно.
Мария кивала и молча переставляла обратно.
Однажды утром она вошла в гостиную и увидела, как Мила фотографирует Артёма — он стоял у окна, в рубашке, чуть небритый, задумчивый.
— Слушай, шикарно! — сказала Мила. — Вот так надо выставить, люди должны видеть настоящего тебя.
Артём улыбнулся. Мария почувствовала, как внутри что-то сжалось — не от ревности даже, а от ощущения, что кто-то уже занял её место рядом с ним, тихо, буднично, и как будто без злого умысла.
Вечером она как обычно сидела у кровати младшей дочери, гладила по волосам и напевала колыбельную.
Ребёнок засыпал быстро, а Мария ещё оставалась сидеть, прислушиваясь к дому. В соседней комнате Мила смеялась — звонко, свободно, будто всё в этом мире принадлежало ей.
Мария смотрела в темноту и думала, что, может быть, и правда так и должно быть: кто-то живёт, кто-то просто присутствует. И всё же внутри нарастала какая-то усталая, тихая тревога — как слабый ток под кожей, который невозможно выключить.
А утром она снова улыбалась. Ставила чашки, вытирала стол, гладила рубашки. Дом жил своей жизнью. Только теперь в нём звучали два женских голоса — один тихий, привычный, другой — звонкий, уверенный, который постепенно заглушал первый...
...Прошло больше десяти лет.
Мария привыкла просыпалась рано, в полседьмого — хотя дети уже подросли, а Артём чаще отсутствовал дома, чем был. Он ездил по городам, читал лекции, писал книги, выступал на телевидении. Его лицо было на афишах, в интервью, на обложках журналов. Везде одно и то же выражение — уверенное, собранное, чуть свысока. Подпись под фотографией с афиши гласила: «Контроль — путь к гармонии».
Дом тоже жил по расписанию — завтрак в восемь, уборка, школа, обед, прогулка. Мария следила за порядком машинально, как будто боялась, что любая мелочь, любая соринка нарушит невидимый баланс, к которому они шли столько лет.
Иногда ей звонил Елисей.
— Маш, ну ты как вообще? — спрашивал он. — Мы с мамой переживаем. Приезжай хоть на выходные.
Она отвечала спокойно, как будто речь шла не о ней:
— Всё хорошо, не переживай. Просто дел много. Дети, дом. Да и Артём не любит, когда я надолго уезжаю.
Он вздыхал, хотел что-то сказать, но не говорил. И она была ему за это благодарна.
Мила осталась жить с ними окончательно. Формально — помощница, ассистентка, пиар-менеджер. Фактически — хозяйка половины дома. Она решала, какие фото выкладывать, с кем Артёму сотрудничать, что надеть на интервью. У Марии не спрашивали. Её мнение теперь было лишним.
Иногда Мария ловила себя на том, что Мила стала говорить тем же тоном, что и Артём — ровным, рассудительным, с этой их уверенностью, что только они знают, как правильно. А она — нет.
Иногда вечером, когда всё стихало, Мария смотрела старые фотографии. Свадьба, первая квартира, детские лица. И себя — другую: живую, смеющуюся, с распущенными волосами. Та женщина будто осталась в прошлом. Она понимала, что стала как будто стеклянной. Под стеклом удобно жить: тихо, безопасно, никто не трогает. Только дышать трудно.
Однажды, случайно, в витрине кафе она увидела своё отражение. Остановилась.
Женщина в зеркале выглядела опрятно, ухоженно, но в её лице не было ни одной живой черты. Ни тени той Марии, что когда-то спорила, смеялась, верила, что жизнь можно выбрать самой.
Мария смотрела на себя долго, будто пыталась вспомнить, когда именно она исчезла. И не смогла...
...Артём умер внезапно — ночью, во сне. Инсульт, сказали врачи. Мария слушала их, кивала, но не чувствовала ничего. Только звенящую пустоту.
Похороны превратились в публичное событие. Приехало телевидение, знакомые, коллеги, ученики. Снимали речи, снимали лица, снимали боль. Мила всё организовала идеально — зал, музыка, трансляция. Прощальную речь говорила уверенно, чётко, не запинаясь. Мария стояла рядом, слушала и думала, как будто это всё происходит не с ней.
— Маш, держись, — кто-то шептал, трогая её за руку.
Она кивала. Не плакала. Просто стояла и повторяла про себя:
Теперь я могу ни у кого ничего не спрашивать.
После похорон Мила осталась у подруги, журналисты разъехались, квартира опустела. Мария закрыла дверь и впервые за много лет услышала другую тишину. Настоящую. Без его шагов, без голоса, без указаний что и как делать.
Она прошлась по комнатам. В гостиной на кресле лежала его рубашка. На полке — книги, ровные ряды его статей и дипломов. Всё как было, только он больше не вернётся, чтобы поправить криво поставленную чашку, убрать на полку том по психологии.
Мария села за кухонный стол и долго смотрела на пустой стул напротив.
Сколько лет она жила, обращаясь к этому месту?
Она достала телефон и погрузилась в прошлое. В сообщениях — его голос, сжатый в короткие фразы:
«Ты должна учиться слушать.»
«Я всегда прав.»
Она пролистала вверх, прочитала ещё пару строк и вдруг без колебаний удалила всё. Каждое сообщение. Все фотографии.
Потом встала, вышла на балкон. Над Петербургом стоял редкий, прозрачный, солнечный день. Солнце отражалось в окнах домов, воздух был холодный и свежий.
Мария стояла, дышала глубоко, словно училась заново. В груди было непривычно свободно. И немного страшно.
Она не знала, что будет дальше. Но впервые за долгие годы это «дальше» принадлежало только ей...
...Прошло несколько лет. Дети выросли, разъехались, приезжали по праздникам. Мила тоже появлялась иногда, неизменно энергичная, как всегда неразлучна с телефоном в руке и вечной суетой.
— Мы тут думаем издать книгу о нём, — сказала она как-то, ставя на стол сумку. — Я собрала лекции, интервью, твои письма. Хочу, чтобы ты написала предисловие.
Мария подняла взгляд, тихо ответила:
— Я его знала, Мила. А вот он — меня нет. Мне нечего писать.
Мила замерла, будто не расслышала, потом сделала вид, что торопится и быстро ушла, оставив после себя запах духов и лёгкое раздражение в воздухе.
Мария осталась одна.
Она не включала свет, сидела у окна и смотрела, как за стеклом моросит мелкий питерский дождь. В его шуме было что-то привычное — не грусть даже, а просто жизнь, та, которая идёт и идёт сама по себе, без расписаний и указаний.
Иногда звонил старший сын. Голос у него стал очень похож на Артёма — спокойный, уверенный, немного командный.
— Мам, ты как, что делала сегодня? — спрашивал он.
— Всё в порядке, не волнуйся, — улыбалась она.
Он вздыхал и говорил: «Ты держись, ладно?»
Она кивала, хотя он не видел. Держаться теперь было не за что, да и незачем.
Когда врачи сказали про болезнь, Мария восприняла это спокойно. Без трагедий. Всё уладит, всё подпишет, никому не доставит хлопот. Её жизнь всегда была устроена аккуратно, и даже уход хотелось сделать таким же — тихим и без лишних слов.
В завещании она написала коротко: прах поместить рядом с Артёмом.
Не из покорности. Из памяти. Из того странного чувства, когда понимаешь — да, он был сложный, жесткий, неправедный, но всё равно был частью тебя. И остаться с ним ты выбрала сама.
Иногда, вспоминая их первую встречу, она слышала его голос — молодой, уверенный, чуть насмешливый:
«Ты редкая. Я научу тебя правильно жить.»
Теперь она знала: никто не учит. Каждый живет как умеет.
И только под конец вдруг понимаешь — вся твоя жизнь была не про правильность, а про то, чтобы хоть раз почувствовать себя живой.
Вечером она открыла окно. Петербург дышал холодом, мокрой брусчаткой и далёким шумом машин.
Мария сидела, глядя на огни улицы, и думала, что город не изменился — а вот она стала спокойнее. Без страха, без ожиданий. Просто тишина.
И впервые за долгие годы она ощутила покой, в котором не нужно спрашивать, можно ли быть собой.
Ещё больше рассказов и рецептов здесь🔽