Окончание статьи Степана Федоровича Огородникова
Благодаря предупредительной любезности архангельского губернатора Головцына (Егор Андреевич), экспедиция, на пути следования (здесь для постройки в Лапландии обсерваторий для наблюдения прохождения Венеры мимо диска солнца 23 мая 1769 года) не встретила никакого препятствия и, как свидетельствовал Румовский (Степан Яковлевич), встречала всюду ласковый прием и участие.
По окончании наблюдений все обсерваторы, за исключением Румовского, благополучно прибыли в июне на портовых судах в Архангельск.
Румовский, 3 июня 1769 года, писал из Колы к Головцыну:
"Ожидаемый день 23 мая, наконец, прошел, но для меня был не очень счастлив. Хотя я Венеру, как при входе, так и выходе, видел, - однако за облаками, а особливо при входе, не мог толь верного и надёжного сделать наблюдения, какого желали астрономы. Несмотря на то, я надеюсь, что наблюдение мое не совсем будет бесполезно".
Надеждам С. Я. Румовского "скорее прибыть через Архангельск в Петербург", не суждено было исполниться, по обстоятельствам от него непредвиденным, о каковых он пишет к Головцыну 16 июня 1769 года.
"Превосходительный господин губернатор, милостивый государь. Попечением вашего превосходительства судно от Архангельского города, сверх моего и всех здешних жителей чаянья, прибыло сюда июня 11-го дня.
Какую я почувствовал тогда радость, лаская себя надеждою, что скоро буду иметь счастье за милости вашего превосходительства принести мою наичувствительнейшую благодарность.
Но, как теперь лишился надежды, персонально исправить долг мой перед вашим превосходительством, то сим принимаю смелость засвидетельствовать всепокорную благодарность за ваши ко мне милости и уверить, что они вовеки в памяти моей останутся.
Причина, которая меня понудила здесь остаться, есть следующая:
По прибытии судна в Колу, г-н лейтенанта Кишкин тот же день пожаловал ко мне с г-м майором Алексеевым. День препроводил я с ними в дружеских разговорах, и под вечер, по просьбе его, ездил с ним на судно и расстался благополучно.
Июня 14-го дня было второе наше свидание; пополудни около 5-го часа опять "пожаловал" он ко мне со здешним священником Иоанном.
При самом входе показалось мне, что он не трезв, но сам я в себе помышлял, что "может быть ошибаюсь". Между разговорами услышал я от них, что "и г-н майор Алексеев на горе: я спросил, для чего же он не пожаловал"; г-н Кишкин отвечал, - что делать, когда он к вам ходить не хочет.
По сих словах, послал я "искать и просить г-на майора". Между тем временем, г-н Кишкин беспрестанно просил меня, чтобы "я показал ему обсерваторию". По долговременных отговорках принужден я был, не дождавшись майора, пойти с ним и со священником в обсерваторию, с тем уговором, чтоб "без спросу моего в обсерватории ни до чего не касались".
Г-н Кишкин на сие говорил, что "он 100 тысяч готов заплатить государыне, ежели что-нибудь попортит".
В обсерватории зрительные трубы оставлены были от 23-го дня мая в таком положении, в каком были во время наблюдения, потому, что от того времени даже до сего дня продолжается здесь пасмурная погода, и делать было ничего не можно.
Вошедши в обсерваторию, навел я грегорианскую трубу на видимое из обсерватории судно, священник стал в оную глядеть; а г-н Кишкин полез на лесенку, чтобы глядеть в другую, доллондову (здесь доллондова зрительная труба), на машине лежащую трубу.
Я, увидя сие, просил его, чтоб "он ее не трогал, и помнил бы данное обещание". На просьбу мою ответствовал мне смехом, и издевался над моею осторожностью, поворачивал трубу с места на место. Тут я узнал, но поздно, свою оплошность, и его нетрезвость. Между тем пришел г-н майор Алексеев и штык-юнкер Андреев: я обрадовался увидев их, думая, что они по дружбе его с ним удержат может быть от нахальства.
Он и в самом деле, по приходе их, сошел с лесенки, и я не успел с майором, со штык-юнкером и со священником промолвить слов десяти, как труба, которую он двигал, упала на пол и расшиблась.
Не трудно вашему превосходительству будет рассудить сколь мне сие приключение было прискорбно. А г-н Кишкин, вместо сожаления, продолжал свой смех и издевки, и когда я ему сказал, что "я не надеялся от него такого поступка", то он меня стал обвинять, что "я сам трубу изломал".
Но г-н штык-юнкер, которому, стоя со стороны виднее было прочих, при всех и при нем сказал, что "я ничего не сделал, как только что трубу поднял с полу". Тут г-н Кишкин невоздержнее стал смеяться и говорить: "так я трубу испортил, так я трубу испортил – эка беда".
Сии первые слова мне памятны, прочие, - сим подобные мне были уже не приметны.
По выходе из обсерватории, уже без просьбы моей, все зашли ко мне в домик. Объят будучи помышлением о сем несчастном приключении, мало я внимал, что гости мои говорили, и не смотрел, что кто делал.
Но вдруг, взглянув на г-на Кишкина, увидел, что он сидит в шляпе. Я спросил у него, что тому была за причина? На сие он мне отвечал, что "он сидит для того в шляпе, что я в колпаке". Сказавши ему, что "велика разность между шляпою и колпаком, и что я дома, а они в гостях", просил его, чтоб "пожаловал, по крайней мере, для посторонних, и снял с себя шляпу, и ежели ему шляпы снять не хочется, то бы пожаловал оставить меня в покое и вышел вон".
В ответ мне от него сказано было, что "он шляпы не снимет по тех пор, пока я колпака не сниму, и вон не выйдет". Я тотчас, к удовольствию его, снял колпак, а он бросил с себя шляпу на пол, которую я велел стоящему при том случае "поднять и положить на стол".
Помнится мне, что он бросал ее и другой раз на пол. Между тем стали около домика моего показываться служители его. Видя сие, дал ему волю "коверкаться и говорить, что он хотел". Бывшие при том, по большей части, молчали; а он слуге приказывал "подать себе то воды, то полпива, спрашивая у других, не хотят ли они пить, и, потчуя их"; потом, видя священника на стул облокотившегося, многократно ободрял его сими словами: "не унывай бачко, что это безделица"...
Ясно я тогда видел, что он был пьян, но удержать его уже не было способу, кроме как одним молчанием.
И так, видя он, что я ни слова не говорю, спрашивал у меня наконец презрительным и насмешливым образом: - скоро ли я отсюда поеду?
На сие сказал я ему, что "я тогда отправлюсь, когда дела мои окончу". Да мне надобно про это знать, - говорил он. Я ему отвечал, что когда "я окончу, тогда его уведомлю". Мало времени спустя, майор встал, и, простившись, пошел вон. Г-н Кишкин последовал с прочими за ним...
Вообразите, ваше превосходительство, мой страх, в котором я был, видя около домика толпящихся служителей его; и теперь приношу Богу благодарность, что избавил меня от худших последствий, и открыл "натуру г-на Кишкина".
Я не могу вообразить, какую бы он имел причину, увидясь со мною другой раз, поступить так неистово, и когда при втором свидании, не слыша от меня ничего, кроме учтивости, и не видя ничего, кроме ласки, оказал такое нахальство, то чего я не мог опасаться, когда бы отдался в его руки!
По долгом размышлении, - опасность понудила меня отписать к г-ну Кишкину письмо, с которого при сем прилагаю копию, а вашему превосходительству обо всем донесть подробно и просить, чтоб "сделали милость отправили немедля приложенное при сем письмо к его сиятельству графу Владимиру Григорьевичу Орлову", в котором то же самое происшествие и теми ж почти словами описано.
Чтоб спасти себя, не осталось мне иного способу, как "пробить здесь до зимнего пути". Сколь ни горестно будет сие пребывание, однако я предпочитаю, терпя нужду в потребных мне вещах, снедать сию горесть, нежели в столь удобное время, но с таким человеком, или с добрым, но в позднее время, жизнь свою и многих других отдать в опасность; ежели бы вашему превосходительству на мысль пришло "употребить иное какое средство к препровождению моему морем в Архангельск город, после июля месяца".
Принявши "намерение возвратиться в С.-Петербург зимним временем", писал я в Кандалакшу, чтобы "саней оттуда к Архангельскому городу не отправляли". Какие г-н лейтенант в тот день под горою и 15-го числа июня на судне чинил наглости, о том, кроме меня, думаю, вашему превосходительству донесено будет.
Происшествие до меня касающееся я приписывать должен наущению г-на майора, и подозреваю, что у них что-нибудь "еще худшее предпринято", потому что, в тот самый день, когда г-н лейтенант был у меня на горе, штурман Воробьев, будучи инде, говорил, что "ему непременно надобно со мною повидаться, и нечто мне сказать, ежели-де что сделается, то всему два человека будут виною".
Он и действительно на другой день ко мне приходил, но я его к себе не пустил, для того, что был пьян. А понеже г-н лейтенант, без моего согласия, отвел уже 11-го дня июня и каюту г-ну майору, то "два человека", без сомнения, - будут г-н майор и лейтенант. Мое единое теперь желание, чтобы Бог управил путь их. Степан Румовский".
Копия с письма к лейтенанту Кишкину:
"Государь мой Прокофий Василевич. По грубости, которую вы в доме моем в воскресенье мне оказали, и по другим обстоятельствам, следовать мне в Архангельск город на вашем судне невозможно. И для того прошу, не ожидая меня, следовать с оным судном куда изволите, и когда заблагорассудите. А я с должным почтением остаюсь вашего благородия покорный слуга. Степан Румовский. Кола, июня 16-го дня 1769 г.".
Наглости, какие позволял себе Кишкин на Кольском рейде, и о которых упоминает Румовский в письме к Головцыну, были поистине возмутительны.
Находясь на своем шкунаре, командир не пропускал мимо суда, ни одной лодки с молодыми кемлянками, назначая за ними "погоню, и зазывая к себе на палубу для наглых с ними поступков", так что воеводская кольская канцелярия приносила жалобу в губернскую канцелярию и в контору над портом, прося "остановить такое бесчинство, наведшее страх всему молодому женскому населению Колы".
Основываясь на указе Сената, от 16 января 1769 года, повелевавшего "отправленным в Лапландию господам обсерваторам чинить всякое вспоможение и удовольствие", губернатор Головцын не на шутку встревожился происшествием с Румовским, и боясь ответственности за последнего, выставлял конторе над портом "на вид", что у "г-на профессора вся ныне вышла провизия, и что с отчаянья он может лишить себя жизни, через что навлечется справедливый гнев Ее И. В. на виновных", и поэтому просил контору "послать другое казенное судно с командиром добрым, а не таким, как Кишкин".
В свою очередь и контора над портом встревожилась за участь г-на профессора. 13-го июля было послано за Румовским судно "Бабаев" под командою лейтенанта Одинцова, который 17 августа и доставил в Архангельск г-на профессора с инструментами и служителями, а 1-го сентября Румовский уже выехал в С.-Петербург.
Что за тем сталось с лейтенантом Кишкиным, прибывшим в Архангельск 25 июля 1769 года, по делу не видно.