1. Текст 1.
Александр Пушкин
Арион
Нас было много на челне;
Иные парус напрягали,
Другие дружно упирали
В глубь мощны вёслы. В тишине
На руль склонясь, наш кормщик умный
В молчанье правил грузный чёлн;
А я — беспечной веры полн, —
Пловцам я пел… Вдруг лоно волн
Измял с налёту вихорь шумный…
Погиб и кормщик и пловец! —
Лишь я, таинственный певец,
На берег выброшен грозою,
Я гимны прежние пою
И ризу влажную мою
Сушу на солнце под скалою.
16 июля 1827 года
2. Обыкновенно и традиционно это стихотворение нашего прославленного поэта понимают как (1) воспоминание о поражении декабристского восстания 1825 года и стихотворное представление этого воспоминания о горечи поражения. Нет никаких препятствий думать так, что именно восстание декабристов и последующие репрессии в отношении их послужили мотивом для написания этого стихотворения.
(2) Но равномерно поводом для написания может служить и более ничтожный бытовой случай: певец пошёл с девицами в лес по грибы, по ягоды, они заблудились и потерялись, а певца нашли по голосу, уже охрипшему, но ещё доносившемуся до спасательной команды Министерства Российской Федерации по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий.
(3) Это может быть и Иван Сусанин, который что-то столь проникновенное пел полякам, спасая царя Михаила Фёдоровича Романова, что завёл их в самые сокрушительные ебеня, Сциллу и Харибду русского леса, да и сам спасся, ибо как слон помнил обратную дорогу, а шмыгнуть незаметно в кустики — не составило труда и достало ловкости.
(4) Могло стихотворение быть посвящено и подвигу Василия Ивановича Чапаева, приближённые лица которого столь изящно и вдохновенно исполнили песню «Чёрный ворон», что сама Смерть, прослезившись, отступила от Василия Ивановича, и он благополучно переплыл Урал, а в дальнейшем обсох и уже сухой, жилистый пошёл на повышение — служил в Генеральном штабе штабным генералом.
Чёрный ворон, чёрный ворон,
Что ты вьёшься надо мной?
Ты добычи не добьёшься.
Чёрный ворон, я не твой.
(5) Наконец, стихотворение могло быть осмыслением чудесного спасения музыканта «Мурки», старшего лейтенанта и оперуполномоченного Московского уголовного розыска (МУРа) Владимира Ивановича Шарапова, внедрившегося в банду «Чёрная Кошка», но потом заведшего бандитов, прямо как Иван Сусанин, в ловушку, а сам он счастливо спрятался за картонной дверью с неприличными картинками, потревожить каковые бандиты не посмели своими грязными преступными лапами.
(6) А, может, «Арион» А. С. Пушкина — аллюзия на известные строки В. С. Высоцкого?
Текст 2.
Те, кто выжил в катаклизме, пребывают в пессимизме.
Их вчера в стеклянной призме к нам в больницу привезли.
И один из них, механик, рассказал, сбежав от нянек,
Что Бермудский многогранник — незакрытый пуп Земли.
«Что там было, как ты спасся?» — Каждый лез и приставал.
Но механик только трясся и чинарики стрелял.
Он то плакал, то смеялся, то щетинился, как ёж.
Он над нами издевался. Ну сумасшедший, что возьмёшь!
Вот этот механик В. С. Высоцкого запал А. С. Пушкину в душу, он и написал стихотворение о коварстве природы в районе Бермудского треугольника. Правда, в первоисточнике механик не пел никаких гимнов, только трясся и стрелял чинарики, но у А. С. Пушкина механик получил творческое преображение, это авторское видение механика.
3. Согласитесь, структурных аналогий стихотворению А. С. Пушкина «Арион», как и любому другому стихотворению, можно найти бесконечное количество. Отчасти это вроде как спасает стихотворение от забвения, даёт ему вторую, третью, десятую и т. п. жизнь в ассоциативном воображении читателя, способного прилепить к тексту стихотворения что угодно да так, что ни автор, ни сам читатель уже этого ни за что не отлепят.
Но говорит ли это хоть что-нибудь о самом стихотворении и несомом им смысле? С неаппетитно тощей ассоциацией читателя совпадает лишь тощая структура стихотворения: певец ехал на корабле, в бурю все прочие погибли, в живых остался только он, запоёшь тут. И это всё.
Вместо певца и бури поставьте персонажа любого амплуа и любое смертельно неблагоприятное обстоятельство — получите структурно то же самое. Спрашивается лишь: зачем вам эти наивные игры воспитанников младшей группы детского сада?
Но только ли дети занимаются подобными сопоставлениями? Вот ещё одно уподобляющее сопоставляющее истолкование, автором которого является прожившая свой век в книжной пыли и обрывках подлинных рукописей поэта Раиса Владимировна Иезуитова (1935.01.12 — 2021.01.10).
Текст 3.
«Мысль о близости, сходности своей политической судьбы с судьбами декабристов, возникшая в ходе работы над посланием «Кипренскому», помогает объяснить, почему в шутливом послании звучат мотив смерти, угрожавшей поэту, и мотив бессмертия, нетленности его искусства. Оба мотива в ином, существенно преображённом виде присутствуют в «Арионе». Это прежде всего мотив гибели «кормщика и пловца», гибели, угрожавшей и поэту («певцу»), и такой важнейший для понимания идейного смысла стихотворения мотив, как «Я гимны прежние пою», указывающий не только на верность поэта декабристским идеалам, но и на невозможность прервать свободную песнь певца.
Послание «Кипренскому» позволяет уловить ещё один важный смысловой акцент «Ариона», получающий не совсем верное истолкование в пушкиноведческих работах. Он касается заключительного двустишия:
И ризу влажную мою
Сушу на солнце под скалою.
(III, 58)
Очевидно, в нём заключён не только прямой, связанный с мифом, но и существенный для понимания стихотворения символический смысл. Д. Д. Благой усматривает в этих строках намёк на роль Николая I в освобождении Пушкина из ссылки и видит в этом ещё одно проявление пушкинских иллюзий по отношению к новому монарху*.
*[Благой, Д. Д. Творческий путь Пушкина (1826 — 1830), с. 157.]
Но такое истолкование вступает в противоречие с вольнолюбивым пафосом стихотворения, с выраженной в нём мыслью об общности тех устремлений, которые объединяют певца со всеми плывущими на челне. И эта подчёркнутая программность всего поэтического строя «Ариона», строгая отточенность важнейших в смысловом отношении формул («нас было много», «пловцам я пел», «я гимны прежние пою») полностью исключают мысль о примирении поэта с самодержавием, тем более о прославлении Николая I. Солнце в «Арионе» является символом искусства, которое в глазах поэта обладает способностью исцелять и врачевать человеческие души, помогать в тяжёлых жизненных испытаниях, вселять надежду на лучшее будущее. Недаром Аполлон, покровитель искусства, отождествлялся в греческой мифологии с Гелиосом, богом солнца. Тема поэзии, её гуманной миссии постоянно аккомпанирует декабристским [111 — 112] стихам Пушкина. Послание друга «дарует утешение» ссыльному Пущину, «свободный глас» певца проникает в «каторжные норы» декабристов, пробуждая в них «бодрость и веселье». В пушкинском «Арионе» солнце (искусство), приносящее людям тепло и свет, возвращает к жизни самого певца: заключительные строки стихотворения, несомненно, являются пламенным апофеозом искусства.
Прослеженные нами некоторые внутритекстовые соотношения и образные параллели между посланием «Кипренскому» и «Арионом» позволяют поставить вопрос о последовательности творческой работы над ними и тем самым внести необходимые уточнения в датировку первого из произведений.
Перебелённый с поправками автограф «Ариона» занимает л. 37 в рабочей тетради ПД № 833. На соседнем с ним листе 38 об. находятся черновые наброски «Черепа» («Послания к Дельвигу»), начатого в Михайловском 29 — 31 июля 1827 г. и законченного осенью (см.: III, 1148). Работа над будущей «прозаической» частью этого послания велась в этой же тетради, но в перевёрнутом её положении (среди записей, идущих от её конца). Эти наброски «Черепа» расположены во втором «декабристском гнезде» тетради ПД № 833 и занимают листы, соседние с посланием «Кипренскому», — л. 78 об., 38 об. При этом записи на л. 78 об. сделаны поверх строки «И я бы мог», находят на неё, как бы её перечёркивают, что обычно свидетельствует об оставлении замыслов подобного рода. Причиной отказа в данном случае было, на наш взгляд, то, что весь сложный комплекс идей, настроений, мотивов и образов, связанных с фрагментом «И я бы мог» и отчасти прослеженных нами выше, поэт передал «Ариону», после завершения которого дальнейшая работа над ноябрьским замыслом 1826 г. потеряла смысл**.
**[Таким образом, послание «Кипренскому» можно датировать июнем — началом июля (не позднее 12 числа) 1827 г.]
Именно «Арион» стал тем поэтическим откликом на казнь декабристов, над которым поэт мучительно размышлял почти на протяжении целого года, но смог осуществить его только в июле (дата автографа: 16 июля 1827 г.).
«Арион» был сознательно приурочен поэтом к трагической годовщине событий 13 июля, и далеко не последнюю роль в том, что стихотворение смогло быть завершено поэтом в ближайшие к годовщине дни и в столь быстрые сроки, сыграло пребывание Пушкина в Петербурге, на месте потрясших всю Россию исторических происшествий, вызвавших трагические последствия для судеб близких Пушкину людей. Вместе с тем в «Арионе» нашли завершение напряжённые, трагически окрашенные размышления поэта о судьбах всего поколения и о личной своей судьбе, которые воплотились в своеобразном лирическом цикле стихотворений и набросков (прямо или косвенно отразивших события 13 июля 1826 г. и вызванный ими широкий общественный резонанс)***.
***[Определение состава и принципов включения образующих этот цикл произведений («И я бы мог», «Какая ночь!», «Весна, весна, пора любви», «Кипренскому», «Арион», «Акафист Екатерине Николаевне Карамзиной») было одной из основных задач нашего исследования. Цикл этот, несомненно, складывался, но не был окончательно установлен поэтом.]
Замысел стихотворения об осуждённых декабристах и их соратнике-певце смог получить художественно совершенное воплощение только после того, как поэт, отказавшись от поэтической формулы «И я бы мог», со свойственной ей условностью включения этого «я» в число жертв 13 июля 1826 г., перешёл к утверждению себя в качестве полноправного участника декабристского движения. Включив себя в центральный, собирательный образ стихотворения — пловцов, поэт смог, наконец, расставить все необходимые акценты, воссоздать не воображаемую, а вполне реальную ситуацию, указать на свою собственную роль в общем деле («пловцам я пел»), на то, что он также является жертвой пронесшейся над Россией бури, что он лишь чудом уцелел в ней. В образе [112 — 113] «таинственного певца» находит художественное воплощение мысль о тех грозных силах, которые выбросили его на берег, прежде чем эта сила (гроза) смяла и уничтожила его единомышленников и братьев****.
****[Именно эта мысль и дала Пушкину основание в дальнейшем объединить в единый поэтический цикл написанный ещё в 1824 г. «Аквилон» (отразивший негодование и обиду Пушкина на Александра I, сославшего поэта в Михайловское) и «Арион», глубокая внутренняя связь которых раскрылась перед поэтом далеко не сразу, а несколько лет спустя, в ходе его работы над новым изданием своих стихотворений. В списках, составленных не позднее середины сентября 1831 г., они дважды объединены вместе (см.: ИРЛИ, ф. 244, оп. 1, № 515, 716). Ещё знаменательнее запись на отдельном листке, содержащем черновые строфы путешествия Онегина по Кавказу, перечень «маленьких трагедий» и план статьи о народных песнях, где оба стихотворения (без видимой связи с будущим изданием) не только названы по первой строке («Зачем ты, бурный аквилон» и «Нас было много на челне»), но и датированы поэтом (см.: там же, № 168). К 7 сентября 1830 г. относится позднейшая правка в автографе «Ариона», на которую указывают все исследователи стихотворения и характер которой связан с намерением Пушкина опубликовать стихотворение, что и было сделано (см.: Литературная газета, 1830, № 43, с. 52). Стихотворение появилось без подписи, что, несомненно, было вызвано стремлением затушевать его автобиографический смысл.]
Всё это позволяет оценить стихотворение «Арион» как значительный, важный и окончательный итог в работе Пушкина над декабристскими замыслами 1826 — 1827 гг.».
Иезуитова, Р. В. К истории декабристских замыслов Пушкина 1826 — 1827 гг. // Пушкин: Исследования и материалы / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). — Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1983. — Т. 11. — Сс. 111 — 113.
4. Как видим, к тексту стихотворения «Арион» события жизни автора этого стихотворения, включая сами действия написания, тщательно и скрупулёзно подгоняются. Аналогия ряду стихотворных строк ряда событий жизни стихотворца выявляется как можно полнее.
Вообще статья Р. В. Иезуитовой имеет вид весьма учёной. Учёность, как это принято и понятно, состоит в множестве сносок и указаний на используемую литературу. Ничего сверх того! Двадцать семь страниц своей статьи наш синий чулок Р. В. Иезуитова снабдила семьюдесятью шестью сносками с указаниями на свои литературные источники и своими дополнительными рассуждениями. На наш обывательский вкус все те примечания и сноски, что взяты нами в квадратные скобки, вполне могли быть помещены в тело текста, а не болтаться у него в хвосте, как репьи у собаки. Статья от этого стала бы лишь более удобочитаемой.
Однако, довольно об учёности. Рассмотрим науку такого обращения с поэтическим текстом.
Нетрудно уяснить метод и цель такого, казалось бы, научного аналогизирования.
Метод Р. В. Иезуитовой состоит в том, чтобы на одном месте расположить (1) всем известный и объективно данный восприятию читателя текст стихотворения, (2) перед текстом установить (2.1) субъекта-стихотворца как такового и (2.2) его субъектные, и несомненно субъективные, действия по написанию им этого стихотворения и других, контекстуально с ним связанных, текстов; а (3) после текста стихотворения поставить действительных людей и их реальные действия, каковые люди и действия нашли отражение в тексте стихотворения в качестве объективного предмета поэтического исследования, тщательно аллегорически тем не менее не называя ни людей, ни их действия в тексте стихотворения.
Текст стихотворения таким образом берётся литературоведом в клещи субъекта-автора и объекта описания, а усилием нажатия Р. В. Иезуитова добивается проникновения в материю стихотворения как самого автора с его временными жизненными невзгодами и вечными идеалами, так и тех не названных лиц и их действий, о которых стихотворение якобы и написано. На литературоведческом допросе с пристрастием муза поэзии лирической Эвтерпа, будучи натурой тонкой и чувствительной, должна признаться во всём, что ей задумали инкриминировать литературоведы и историки литературы. Эвтерпа — не Манька Облигация (Мария Афанасьевна Колыванова), не скажет: «Не бери на понт, мусор!»
Иллюстрацией предела насилия невменяемых литературоведов над текстом, пытающихся «вчитать своё» в чужой текст, могут послужить следующие слова Р. В. Иезуитовой: «В пушкинском «Арионе» солнце (искусство), приносящее людям тепло и свет, возвращает к жизни самого певца: заключительные строки стихотворения, несомненно, являются пламенным апофеозом искусства». Это об этих трёх строках.
Я гимны прежние пою
И ризу влажную мою
Сушу на солнце под скалою.
Вообще-то певца спасло не солнце, а сама морская стихия вперемешку с бурей, точнее — стихия не дала певцу погибнуть, погубив тем не менее всех его товарищей. И где было это солнце, когда чёлн и его команда боролись с грозой? Приносило другим людям тепло и свет в другом месте? А то, что певец после спасения отходит от борьбы со стихией, сушит одежду и напевает прежние гимны, таким образом подбадривая себя, назвать «пламенным апофеозом искусства» — это нужно иметь высшую степень увлечённой невменяемости. Певец измождён борьбой с волнами, он снял одежду, доверив её солнцу на просушку, и голый, но не сломленный, поёт. Вот это апофеоз искусства? Пламенный апофеоз? Хоть святых выноси! В церковь вы не ходите, Раиса Владимировна, и в бане не моетесь. Совсем от герменевтики отбились...
Просматриваемая цель Р. В. Иезуитовой состоит в том, чтобы взять поэтическое творение в тесной связи как с автором, так и с предметом описания. Нет сомнений, что таким образом выявляется некая объективно существовавшая целостность этих трёх сущностей, трёх реалий; и с этой целостностью литературоведу уже вроде как можно претендовать на целостное же понимание стихотворения — понимание, захватывающее не только сам текст, но и примкнутых к нему, как штык к винтовке Мосина, автора и его предмет.
Такой метод и такая цель — не изобретение Р. В. Иезуитовой. Сплошь и рядом литературоведы и историки литературы пользуются и таким методом и достигают такой цели. Этим дамам и господам интересно копаться в исторической и архивной пыли когда-то созданных текстов. Такой метод и такая цель — не изобретение Р. В. Иезуитовой. Сплошь и рядом литературоведы и историки литературы пользуются и таким методом и достигают такой цели. Этим дамам и господам интересно копаться в исторической и архивной пыли когда-то созданных текстов. К тому же — это их профессия.
Более того, привлекаемый контекст автора и предмета всегда может быть расширен. Можно привлечь к пониманию «Ариона» не только декабристов девятнадцатого века, но и октябристов века двадцатого. И основанием для привлечения Александра Ивановича Гучкова (1863.10.27 — 1936.02.14) и его «Союза 17 октября» выставить календарь, с его месяцами и числами, хотя и говорят «Всё врут календари!», так вот и стоит способному литературоведу разобраться, насколько… А со стороны автора, то есть А. С. Пушкина, контекст может быть расширен за счёт родственников поэта, его дружеских и творческих связей, крестьян — жителей села Михайловского, да мало ли ещё кого...
Как розовая мочка носа у чёрной собаки на элитной выставке, дисквалифицирующим пороком и этого метода и этой цели является не только слабое понимание любого рассматриваемого так текста, но по большей части и его почти полное непонимание. Текст растирается между автором и его предметом как орехи пестиком в ступке. Как таковой, целостный, в абстракции от контекста он уже не воспринимается.
Если для понимания стихотворения «Арион» столь важны «Эти наброски «Черепа»», которые «расположены во втором «декабристском гнезде» тетради ПД № 833 и занимают листы, соседние с посланием «Кипренскому», — л. 78 об., 38 об.», то, очевидно, жаждущему понимания стихотворения читателю следует отправиться в архив и там изучать и лист 78 с его оборотной стороной, и лист 38 с его тоже оборотной стороной. Если с пониманием поэтических творений так обстоит дело, можно с уверенностью сказать, что поэзию, а заодно и прозу, не понимает никто. Якобы понимающие литературоведы суть не более как статистическая погрешность в море непонимания.
Зададимся кантовским вопросом об условии мыслимости понимания при таких методе и цели в обращении со стихами и прозой. Эти метод и цель действительно вели бы к пониманию, если бы стихотворение, и произведение искусства вообще, не было бы самостоятельно, а было бы органически сращено с автором-создателем и предметом отображения. В этом случае у произведения искусства должно быть две неперерезанных и, естественно, не перевязанных пуповины — одна шла бы к автору, другая — к предмету. Но ведь такое можно сказать лишь о неразвитом и ещё не родившемся плоде воображения.
А статуя Микеланджело ди Лодовико ди Леонардо ди Буонарроти Симони (1475.03.06 — 1564.02.18) «Давид» (1504.06.08) для её понимания не нуждается ни в присутствии автора с молотом и резцами, ни в присутствии еврейского пастуха Давида, по совместительству — царя, ни тем более в поражённом Давидом Голиафе, «колоссе на глиняных ногах».
5. Так как же нам понимать произведение искусства? Как понимать «Ариона»? Противоположно искусствоведам и литературоведам. Понимать произведение искусства, воспринимая его само. Понимать стихотворение «Арион» из текста самого стихотворения.
Как и с любым произведением искусства, для его понимания важно воспринять его материю и его форму, в данном случае — вчитаться в текст стихотворения, уразуметь его сюжет и тот смысл, который сюжетом символизируется, дан в ткани сюжета.
Стихотворение названо «Арион». Поэтому ясно, что непосредственным материалом для сюжета послужил миф об Арионе, а не реальные события 1825.12.14 (26) на Сенатской площади Санкт-Петербурга.
Этот миф гласит, что Арион, великий поэт и певец, возвращался по морю к себе домой. Корабль был нагружен сокровищами, доставшимися Ариону в награду за его искусство. Ставшие за время путешествия сребролюбивыми моряки решили выбросить Ариона за борт, а самим воспользоваться его богатством, как говорится, чтоб сребролюбцам вмиг озолотиться. Арион узнал об этом их намерении и попросил лишь дать ему возможность спеть в последний раз. Ему разрешили. Арион надел праздничную одежду, настроил лиру и спел. А после шагнул в морскую бездну. Но тут подоспел мудрый дельфин, издалека заслышавший чудесное пение, и спас великого поэта.
Переосмысление мифа об Арионе у А. С. Пушкина значительное.
(1) Арион мифа находится в несомненно враждебных отношениях с командой корабля, хотя первоначально не был намерен с ней ссориться.
Арион А. С. Пушкина не только не враждебен команде корабля, но составляет вместе с ней единое целое, более того, он поёт гимны для своих спутников, товарищей по путешествию на парусно-вёсельном корабле. Работа физическая дополняется вдохновением поэтическим.
(2) Ариона мифа спасает дельфин, услышавший песню.
Ариона А. С. Пушкина не спасает никто, просто так стихийно сложились обстоятельства, что певца выбросило волной на берег с разбитого корабля.
(3) В мифе об Арионе судьба команды остаётся неизвестной. По скудным сведениям можно лишь предположить, что команда совершила свой грабёж удачно для себя, так и не убив владельца всё же присвоенных богатств. Или они расстались по взаимному согласию без членовредительства и нанесения тяжких и менее тяжких телесных повреждений.
В «Арионе» А. С. Пушкина команда погибает, хотя она и ничуть не помышляла грабить гимнопоющего Ариона.
(4) Судьба мифического Ариона, невольно спасшегося своим пением, в дальнейшем неизвестна. Но не стоит сомневаться в том, что петь он не перестал. Правда, стоит учитывать, что пение после спасения Ариона мифа — уже другой сюжет.
Ариона А. С. Пушкина стихия пощадила и он приводит себя в порядок, суша одежду и, что важно, продолжая петь свои прежние гимны.
6. Теперь более детально рассмотрим сюжет стихотворения, осознав тем самым не предварительно навязываемые, а объективно данные нам в восприятии основания для адекватных суждений и оценок.
(1) Стихотворение филигранно симметрично. Из пятнадцати строк ровно половина, 7,5 строк посвящена штилю на море, а следующие 7,5 строк описывают шторм и его последствия.
(2) Первая часть описывает участников плавания и род их занятий: (2.1) кто занимался такелажем парусного вооружения, (2.2) кто сидел на вёслах, (2.3) командир команды правил кормилом, (2.4) лишь певец облагораживал тишину путешествия своим пением. И пение, особенно если оно было ритмичное, помогало гребцам, а не только услаждало их слух, как всем прочим.
Нас было много на челне;
Иные парус напрягали,
Другие дружно упирали
В глубь мощны вёслы. В тишине
На руль склонясь, наш кормщик умный
В молчанье правил грузный чёлн;
А я — беспечной веры полн, —
Пловцам я пел…
(3) Вызывает некоторое сомнение, что в этой ситуации царила на море тишина. Если приходилось напрягать парус, то должен быть ветер, иначе паруса сворачивают и уж во всяком случае не натягивают, не напрягают так, чтобы они не болтались, чтобы ветер не полоскал и не рвал паруса. А если есть ветер, то и тишины на море нет. Тут определённая имеет место коллизия: петь в шуме моря невозможно, как и в любом шуме, а если парус напрягают, то ветер и шум в наличии. Понятно, что А. С. Пушкин хотел, чтобы его певца Ариона услышали. И хотел создать тишиной и пением в тишине контраст бурной второй части. Поэтому и экипаж занят своим делом, и капитан сидит у руля молча. Но с ветром на море тишины не бывает-с... «Конь так не ходит».
(4) Вторая часть — штормовая и контрастна первой. Именно «вихорь шумный», как и положено сильному ветру, испортил своим шумом не только пение, но и погубил всю команду и, скорее всего, разбил чёлн, ибо певца выбросило грозою на берег, чёлн же к берегу не причаливал. Таково было штормовое непредупреждение.
Вдруг лоно волн
Измял с налёту вихорь шумный…
Погиб и кормщик и пловец! —
Лишь я, таинственный певец,
На берег выброшен грозою,
Я гимны прежние пою
И ризу влажную мою
Сушу на солнце под скалою.
(5) Также и здесь, во второй части, имеется некоторая поэтическая несообразность. Почему певец называет себя таинственным? Он был таинственным до поездки? Или приобрёл таинственность вследствие поездки и счастливого, хоть и стихийного, спасения? И вообще: что в нём таинственного? Хотелось бы знать.
(6) И то, что певцом пелись гимны, и то, что облачён он был в ризу, а не в джинсы и футболку, намекает на некую литургическую открытость, если не священство, певца. Ризу он, кстати, снял, разложил её сушиться, гимны пел голый, как некоторые итальянцы поют свои оперы, моясь в душе.
(7) В священстве певца можно сомневаться, поэтически вопрос не решён окончательно. Но в чём точно невозможны сомнения, так в том, что потеряв всех своих товарищей по плаванию, потеряв капитана и чёлн, певец не сломился под ударами судьбы, он поёт всё те же, всё прежние гимны.
7. В этом и раскрывается весь символический, единственно ценный для читателя, смысл стихотворения. Материальное и предметно-практическая, опять-таки материальная, деятельность могут быть насущно необходимыми, но и они подвержены влиянию судьбы, смерти и времени.
Искусство же и раскрываемая им красота вечны и нетленны и в самых стеснённых для художника обстоятельствах, и в самых свободных — когда творец творит нагишом.
2025.11.11.