В МАХ вчера поделился фото монумента воинам в Кызыле и некоторыми мыслями на тему. Роли РВИО и его председателя в появлении всё новых и новых монументов и памятников. О том, что это не только память, а нечто большее. И вот сегодня анонс ещё одного. Он пока в работе, но будет установлен в Биробиджане до конца года. Пока картинка с эскизом. Воины Великой Отечественной и СВО преклонили колена у пьедестала Матери. Надпись на нем будет: МАТЕРЯМ ПОБЕДИТЕЛЕЙ.
Тема совпала с историей из жизни СВО. Которой хочу поделиться. Сразу скажу, она отличается от привычных рассказов из серии "Разговор со штурмовиком". Но война это не только радость победы над поверженным противником. Сейчас, когда наши воины наступают и имеют серьёзные успехи на многих направлениях, всё же не лишне напомнить, что цена этих побед порой чрезвычайно высока. И я точно знаю, что среди читателей этого блога есть те, кто прочувствовал это на себе...
....
Февраль в Двуречном – не время, а состояние. Вселенская усталость. Серое, низкое небо, придавленное к земле рваной ватой туч. Сыплет то колючей крупой, то мокрым снегом. Песок – не песок, земля — не земля, а промерзшая до костей грязь, вязкая, как болотная трясина. Воздух ледяной, влажный, он пробирается под одежду, впивается в лицо тысячами стальных игл. Кажется, сама природа здесь вымирает, оплакивая всех, кто остался в этой хляби навсегда.
Утром Мария стояла у темного окна своей сортавальской квартиры, согревая непроснувшиеся ладони о фарфоровую чашку с чаем. Глядела на заснеженные крыши, подсвеченные тусклым светом фонарей, но видела сквозь них – Ладогу. Пустынную, величественную. Лед, занесенный снегом, и суровое небо, сходящееся с ним у горизонта. Таким его любил Даниил. «Вернусь, мам, не страшно тут. Ребята – классные», – всплыл в памяти его голос, разодранный помехами связи. «Вернусь, и дом новый построим, с верандой на озеро. Чтобы чай пить и молчать. Молчать, как короли».
И вдруг… хрустальная розетка для варенья сама выскользнула из онемевших пальцев и с оглушительным треском разбилась о кафель. Мелкие осколки, словно осколки ее мира, впились в щиколотки. Алое пятно клюквенного варенья расползлось по белизне плитки, как кровь на снегу.
– Ничего, на счастье, – вдруг вслух поторопилась проговорить Мария.
Она снова окунулась в памятный разговор с сыном. И улыбнулась странной фразе – «молчать, как короли». Сын всегда умел найти такие слова. Никогда не жаловался. Ни на промокшие ноги в заполненной ледяной водой щели, ни на пайки, ни на адскую усталость.
«У нас всё нормально, – бодро отчеканил он. – Задание выполнили. Дядя Лёша шлет привет. Он путешественник, мам, собирается к нам на Ладогу. Приютим моего сержанта после войны?»
Дядя Лёша, позывной «Шкода», годился ему в отцы. Даниил с ним спорил до хрипоты: нельзя, мол, говорить о самых красивых местах, не побывав в волшебной, по его словам, Ладоге.
Молодой был из породы «глаза боятся – руки стреляют». Крепкий, молчаливый парень с глазами цвета карельской озерной воды. Стрелял из всего, что дадут: из ПЗРК, из автомата, а с недавних пор – мастерски орудовал трофейным пулеметом, который сам же и отбил у врага. Брался за любое дело. То ходил в разведку с офицерами. То караванщиком – таскал на себе под семьдесят кило, скидывая бронежилет на марше, лишь бы быстрее дотащить до ребят патроны и тушёнку. То уходил в ночную «охоту на ведьм» – так они называли вылазки за вражескими FPV-дронами и Баб-Ежками. То стоял в охранении боевой техники. Шел с какой-то жадной, отчаянной решимостью. Говорил: «Мне это надо, дядя Лёш. Я должен».
Его позывной был «Молодой». Ирония. За двадцать лет он прожил жизнь, которой хватило бы на троих. Ни царапины, ни простуды. Служил уже не первый год, ходил и ползал по минным полям. Казалось, сама смерть отводила от него взгляд.
А потом пришло время очередной зиме сдавать свои права. И берег Оскола.
Он несся «по-серому», прикрываясь мерзкой утренней мглой и прижимая к груди только что пристрелянный пулемёт. Полный сил и в приподнятом настроении. Вчера общался с мамой, а потом поспал на «нуле» в теплой землянке. С пулеметом он был почти неуязвим. Мороз скрипел под его ботинками сорок седьмого размера. А редкие лучи солнца робко, по-предательски цеплялись за редкие снежинки и раздирали мглу. Связь рвало, эфир шипел и хрипел – РЭБ глушил всё на свете.
- «Логист» – «Молодому»: Я на подходе к «Рубасу». Неспокойно. Чую, что на меня «глаза» смотрят.
_ «Молодой» – «Логисту»: Принял. Без фокусов. Ищи укрытие.
- «Логист»: Понял. Так и… Стой!.. Слышу шум… Б...ть, это же…
Голос Даниила оборвался.
Логист выскочил из-под разрушенного моста через Оскол, где находился пост. И услышал знакомый, леденящий душу звук – выход мины с азимута 260. Работали стодвадцатки. Мина летит с дозвуковой скоростью по крутой траектории. Поэтому отчётливо слышен выход.
Снаряд. За ним – второй, третий… Растерянные разрывы. Четвертый… Седьмой. И снова глухие, чавкающие прилеты в квадрате, где находился Молодой. Разлет отдельных осколков может доходить до двухсот метров. Вес разрывного заряда в шестнадцатикилограммовой осколочно-фугасной мины – почти четыре килограмма. Фугасная мина, проникая на самую выгодную глубину, создает воронку диаметром в три метра и глубиной около метра.
– «Молодой»! – закричал Логист в рацию, и собственный голос показался ему чужим. – Минометы! Ложись!
Земля содрогнулась и взвыла. Наблюдатели на НП видели, как вдали рвались черные султаны грязи и дыма.
Эфир на секунду вымер. И тогда в нем родился новый звук – сдавленный, хриплый предсмертный выдох:
- «Молодой» вызывает «Логиста»: …Логист, я «триста». Тяжелый… ног не чувствую… гады, накрыли… «Глаза» в небе.
Логист, почти не помня себя:
– Держись, братишка! Высылаем группу! Держись, черт тебя дери!
И тут – новый звук. Противный, высокий, как писк гигантского комара. FPV-дрон. Его не видели, но слышали все. Камикадзе будто висел над тем самым «одеялом», под которым прятался Даниил.
«Молодой», тихо, но с невероятной четкостью:
- Логист… не надо группу… всех накроет… я его… зашибу… он трус… я сам его сработаю…
Это были его последние слова. Его формула гнева. То, что он говорил, когда закипала кровь.
Потом – короткая, яростная очередь из его пулемета. Одна-единственная. Взрыв. И – тишина. Глухая, абсолютная, вселенская тишина, в которой навсегда растворился его голос.
Эвакуация достаточно долго не могла добраться до Молодого. Помочь было уже невозможно. А вот преумножить потери было реальным делом. Минометный огонь превратил квадрат в решето. Противник держал тело, как наживку, выкашивая каждого, кто пытался приблизиться.
Тело двадцатилетнего богатыря из Карелии было изрешечено осколками. Он лежал в одной из тех трехметровых, промерзших воронок от миномета, чумазым лицом устремленным в небо. Лежал спокойно и безмятежно, будто прилег на спину после смертельного боя отдохнуть. Молодой даже успел сбросить бронежилет, – видимо, он мешал оказать себе самопомощь. Только крепкие руки вцепились в пулемёт. Окоченевшими пальцами он сжимал холодный металл так, что его потом не могли разжать.
В Сортавале распустилась сирень. Пьянящий, густой запах плыл над городом, смешиваясь с запахом хвои и озера.
Мария допивала чай, думая, что надо бы собрать сыну посылку. Варенье из клюквы и морошки, шоколадные батончики, те, что он любил… В груди стоял тяжелый, холодный камень. Сын не звонил третий месяц. Так бывало, но сейчас тревога была иной – острой, физической, разъедающей душу.
В дверь позвонили. Негромко, но настойчиво. Ее сердце не заколотилось, не упало. Оно просто разорвалось в тишине. «Неужели Данилку в отпуск отпустили?» – крутилось в голове матери. Она подошла, открыла.
На пороге – двое. Военный, молодой, с одеревеневшим лицом, и женщина из администрации, с глазами, полными неизбывной жалости. Мария молча отступила, впуская их. Она все поняла. Поняла по тому, как они не смотрят в глаза, по тому, как дрожит рука военного, сжимающая тот самый, казенный, цвета грязи конверт.
- «Ваш сын…» – начал он, но голос его сорвался.
Мария взяла похоронку. Бумага была холодной, как февральская земля под Осколом, что навеки стала постелью ее мальчика. Она не плакала. Слезы – это потом. Это когда ночью сознание, наконец, сдастся и примет эту чудовищную правду. Сейчас она смотрела в окно, на ослепительную сирень, и видела не ее.
Она видела мальчика. Своего Данилку, на первой школьной линейке. Он стоит прямо, как солдат, и сжимает в руке огромный букет для учительницы. Кажется, это было только вчера.
Он был надеждой и опорой. Мария ни разу не пожалела, что дала мальчику такое сильное имя библейского героя Даниила, в буквальном переводе «Бог — мой судья».
Он обещал маме, что вырастет и построит дом с видом на Ладогу и корабль с алыми парусами.
Он обещал вернуться. И вернулся. Вот так.
Официальный бланк выпал из ее ослабевших пальцев и бесшумно упал на пол. В оглушительной тишине квартиры этот шелест был громче любого взрыва. Урок молчания только что начался. И длиться он будет вечность...
Эта история рассказана моим знакомым, участником событий, Алексеем Слащёвым. Тот самый Шкода. Из цикла "Уроки молчания", который, уверен, обязательно появится в твёрдом переплёте, а я непременно сообщу вам об этом!
Друзья, обычно в рубрику "Разговор со штурмовиком" я заканчиваю предложением (не могу это назвать призывом или просьбой) поддержать сбор "Нужные вещи". Но в данном случае считаю это не правильным. Поэтому просто поблагодарю всех, кто хоть раз оказывал поддержку бойцам в любой форме (не только наша инициатива, а вообще). Это тот вклад, чтобы таких историй было как можно меньше. Но и такие истории дают понять: война это не сказка из кинофильма, где хорошие парни играючи побеждают злодеев. Это жизнь, которая может оборваться в любую секунду.
Спасибо за внимание к публикации,
Дмитрий Матвеев || DM_812
Подписывайтесь в ТГ, МАХ и ВК!