Эшвилл, Северная Каролина, вечер 10 марта 1948 года...
Зельда сидела в своей комнате на пятом этаже клиники «Хайленд» и методично раскладывала на кровати акварельные рисунки.
Вот балерина в розовом - это она сама, какой могла бы стать. Вот горящий дом - это тоже она, только в другом смысле. А вот Скотт, с пустыми глазами и бокалом в руке... Впрочем, какая разница, его уже восемь лет как нет.
Медсестра Дорис Андерсон принесла ужин на подносе и протянула ей маленькую белую пилюльку. Сильное снотворное, как обычно. Зельда послушно проглотила лекарство, запила водой. Доктора сказали, что через несколько дней ее выпишут, она наконец поправилась. Но Зельда попросила остаться еще немного, чтобы убедиться, что болезнь не вернется.
Ей было сорок семь лет, но иногда, глядя в зеркало, она все еще видела ту семнадцатилетнюю девчонку из Монтгомери, Алабама, ту самую, которую называли «самой красивой девушкой Юга». Ту, что танцевала до утра, целовалась с офицерами на крыльце и купалась обнаженной в городском фонтане, заставляя почтенных горожан хвататься за сердце.
«Зельда Сэйр сведет с ума какого-нибудь бедолагу», — качали головами соседи.
И они оказались правы, только с ума сошла она сама. А бедолагой оказался молодой лейтенант Фрэнсис Скотт Фицджеральд.
Зельда легла на кровать, и снотворное начало действовать. Веки тяжелели, комната расплывалась... За окном опускалась мартовская ночь над горами Северной Каролины. Последняя ночь.
Самая красивая девушка Юга
Монтгомери, Алабама, лето 1918 года. Танцы в загородном клубе, и семнадцатилетняя Зельда Сэйр кружится в центре зала, сбивая дыхание у всех молодых людей в округе. Дочь судьи Верховного суда Алабамы, младшая из пяти детей, избалованная и бесшабашная.
В школе она курила, пила, убегала из дома к мальчикам. Подруги завидовали ее смелости, родители отчаивались, а у студентов Обернского университета даже появилось полушуточное братство «Зета Сигма», члены которого клялись в вечной преданности Зельде Сэйр. Она была не просто красива, она была явлением, событием, стихией.
И вот на одном из таких танцев она встретила его, тощего светловолосого лейтенанта из лагеря неподалеку, с горящими глазами и безумной мечтой стать великим писателем. Он смотрел на нее так, будто видел богиню, и читал ей свою рукопись, сидя на ступеньках ее дома.
Зельда зевала и смотрела на звезды: «Милый, это очень мило, но давай лучше поедем куда-нибудь, где играет музыка?»
Она тогда не понимала, что выходит замуж не просто за человека, а за писателя. А писатели - существа опасные. Они воруют твою жизнь и превращают её в литературу.
Сначала Зельда отказала ему, слишком неопределенные были у лейтенанта Фицджеральда перспективы. Но весной 1920 года издательство «Скрибнерс» приняло его первый роман «По эту сторону рая», и Зельда наконец согласилась.
Они поженились 3 апреля 1920 года в Нью-Йорке, через неделю после выхода книги.
Золотые двадцатые
Нью-Йорк встретил их с распростертыми объятиями. Роман Скотта стал сенсацией, деньги полились рекой. «Сэтердей ивнинг пост» платил за каждый его рассказ тысячи долларов. Они снимали номера в «Плазе» и «Билтморе», купались в фонтанах Юнион-сквер, ездили на крышах такси. Скотт назвал Зельду «первой американской флэппер», и она стала символом эпохи - молодая, дерзкая, живущая так, будто завтра не существует.
«Мы были так счастливы, что это было почти неприлично», — сказала как-то Зельда подруге.
В октябре 1921 года родилась их единственная дочь - Фрэнсис Скотт, которую все звали Скотти. Очнувшись после наркоза, Зельда прошептала: «Надеюсь, она будет красавицей и дурочкой — красивой маленькой дурочкой. Это лучшее, чем может быть девочка в этом мире.»
Скотт запомнил эти слова и позже вложил их в уста Дэйзи Бьюкенен в «Великом Гэтсби».
Да, именно Дэйзи. Зельда была прототипом почти всех героинь Скотта - легкомысленных, капризных, обаятельных девиц из его романов и рассказов. Он брал её дневники, читал их записи и переносил в свои произведения целыми фрагментами.
Когда в 1922 году «Нью-Йорк трибьюн» попросила Зельду написать рецензию на роман мужа «Прекрасные и проклятые», она язвительно заметила:
«Мне кажется, на одной странице я узнала отрывок из моего старого дневника, который таинственно исчез вскоре после свадьбы, а также обрывки писем, которые, хотя и значительно отредактированы, звучат для меня смутно знакомо.»
Но в двадцатые годы это еще казалось забавным. Они были молоды, знамениты, бессмертны. Джаз играл без остановки, шампанское лилось рекой, и казалось, что вечеринка никогда не закончится.
Париж и тени
В 1924 году Фицджеральды переехали во Францию. Скотт работал над «Великим Гэтсби», запирался в комнате, пил коньяк и кричал на Зельду, когда она пыталась войти. А Зельда скучала.
Господи, как же она скучала!
Все эти бесконечные обеды с издателями, светские рауты, где её представляли как «жену писателя Фицджеральда»... Жену. Не Зельду Сэйр, не ту девочку, что была звездой Монтгомери, а просто жену. Красивое приложение к таланту мужа.
На Лазурном Берегу Зельда влюбилась во французского летчика Эдуарда Жозана и попросила у Скотта развода. Скотт в ответ запер ее дома. После этой истории их брак уже никогда не был прежним. Каждый подозревал другого в изменах. Скотт все больше пил. Зельда становилась все более непредсказуемой.
Она попыталась писать статьи для журналов, рассказы. Но выяснилось, что за её тексты платят копейки, а если поставить имя Скотта, то в десять раз больше. Часто редакторы добавляли имя мужа к её подписи без спроса, чтобы увеличить гонорар. Зельда мирилась с этим, деньги нужны были семье. Но каждый раз что-то внутри неё умирало.
«Ты воруешь у меня!» — кричал потом Скотт, когда Зельда использовала их совместную жизнь в своих текстах.
«Я ворую? Я ворую у тебя? — смеялась истерически Зельда. — А кто все эти годы воровал меня?»
Танец длиною в жизнь
В 1927 году, в возрасте двадцати семи лет, Зельда вдруг решила стать балериной. Не просто танцевать для удовольствия, как в детстве, а стать профессиональной балериной. Серьезно, по-настоящему. Это было безумием - начинать карьеру в балете в таком возрасте, когда другие заканчивают. Но Зельда была упрямой.
Сначала в Филадельфии, у Кэтрин Литтлфилд, потом в Париже, у знаменитой Любови Егоровой, бывшей прима-балерины из Мариинского театра и близкой подруги Дягилева. Восемь часов в день. Каждый день. Пальцы кровоточили, спина горела огнем, ноги превращались в сплошную боль... Но Зельда танцевала.
Танцевала так, будто от этого зависела её жизнь. Может, так оно и было, она отчаянно пыталась доказать, что она не просто тень Скотта, не просто муза, не просто материал для его героинь. Она отдельная, настоящая, способная на что-то своё.
Мадам Егорова говорила, что Зельда достаточно хороша для кордебалета, хотя солисткой уже не станет. В 1929 году театр «Сан-Карло» в Неаполе даже предложил ей оплачиваемую позицию, она должна была танцевать «Аиду». Но Скотт отговорил, и Зельда отказалась.
Почему? Биографы до сих пор не могут этого понять. Может, она ждала предложения от самого Дягилева? Может, просто испугалась?
«Ты сходишь с ума, — сказал Скотт, глядя на её исхудавшее лицо. — Зачем тебе это нужно?»
А она не могла объяснить. Не могла сказать, что каждый раз, когда критики писали «жена Фицджеральда», что-то внутри неё умирало. Что она задыхалась в золотой клетке его славы.
Зельда вспоминала те редкие моменты в парижской студии, когда всё складывалось: музыка, движение, дыхание сливались в одно, и ты больше не Зельда Фицджеральд, жена писателя, мать, скандалистка... Ты просто танец. Чистый, невесомый, свободный.
Но этих моментов было слишком мало. А провалов слишком много.
Безумие
Впервые она попала в клинику в апреле 1930 года. Нервный срыв, истощение, навязчивые идеи. Сначала больница под Парижем, потом санаторий в Швейцарии. Там её осмотрел один из ведущих европейских психиатров и поставил диагноз: шизофрения.
Следующие восемнадцать лет её жизни - это история больниц. Швейцария, Мэриленд, снова Швейцария, потом Балтимор, Нью-Йорк, и наконец Эшвилл, Северная Каролина, клиника «Хайленд».
Скотт приезжал к ней, приносил цветы, плакал, клялся, что всё будет хорошо. А потом уезжал пить, работать, жить той жизнью, где для неё больше не было места.
Между госпитализациями Зельда писала. В 1932 году, находясь в клинике Джонса Хопкинса в Балтиморе, она за шесть недель написала роман «Спаси меня, вальс» - полуавтобиографическую историю южной красавицы Алабамы Беггс, которая мечтает стать балериной и выходит замуж за офицера, ставшего успешным художником.
Скотт был в ярости, она использовала их общую историю, материал, который он планировал использовать в своем романе «Ночь нежна».
«Ты воруешь у меня!» — кричал он снова.
Роман вышел в октябре 1932 года. Критики были снисходительны: «Интересная попытка жены известного писателя». Книга не имела успеха.
Сорок восьмой год
К 1936 году Скотт переместил Зельду в клинику «Хайленд» в Эшвилле. Доктор Роберт Кэрролл, основатель больницы, был «оригиналом в американской психиатрии», он лечил диетой, физическими упражнениями, трудотерапией. Зельда ходила в походы, играла в теннис, продолжала писать и рисовать.
21 декабря 1940 года Скотт умер от сердечного приступа в Голливуде. Ему было сорок четыре года. Он так и не развелся с Зельдой, хотя последние три года жил с голливудской журналисткой Шейлой Грэм. Зельда не смогла приехать на похороны, она была в больнице.
«В ретроспективе кажется, что он всегда планировал счастье... книги, которые нужно прочитать, места, куда нужно поехать, — писала она через пять дней после его смерти. — Жизнь казалась такой многообещающей, когда он был рядом, и я всегда верила, что он может обо всем позаботиться. Хотя мы больше не были близки, Скотт был лучшим другом, каким только мог быть человек для меня.»
Зельду несколько раз выписывали, она жила с матерью в Монтгомери, пыталась писать второй роман «Вещи Цезаря», рисовала. Но каждый раз болезнь возвращалась, и она снова оказывалась в «Хайленд».
Её дочь Скотти выросла, вышла замуж, родила сына. Приезжала к матери изредка, такая красивая, здоровая, успешная. Смотрела на мать с жалостью и недоумением, и Зельда видела в её глазах немой вопрос: «Как ты могла?»
В ноябре 1947 года Зельда вернулась в «Хайленд» в последний раз. Её лечили инсулиновой терапией. Каждый день вводили достаточно инсулина, чтобы вызвать часовую кому, часто сопровождавшуюся судорогами. Тогда считалось, что это помогает при шизофрении.
Знакомая, видевшая Зельду в последние месяцы перед смертью, вспоминала:
«Она выглядела ужасно. Вела себя нормально, но выглядела отвратительно. Волосы были растрепанными, и она полностью утратила гордость за свою внешность.»
В начале марта 1948 года врачи сказали Зельде, что она может уходить, ей лучше. Но она попросила остаться еще на несколько недель, чтобы убедиться, что действительно здорова.
Пожар
Поздним вечером 10 марта 1948 года, около половины двенадцатого, в кухне Центрального здания клиники «Хайленд» начался пожар. Огонь распространился через шахту кухонного лифта на все четыре этажа. Деревянные пожарные лестницы вспыхнули мгновенно.
Ночная медсестра Дорис Андерсон, работавшая в больнице всего десять дней, успела вывести четырех пациенток с нижних этажей. Потом поднялась на пятый, где находились Зельда и еще десять женщин. Но дым из шахты лифта был уже таким густым, что она не смогла никого разбудить и выбежала.
Через двадцать пять минут приехали пожарные, но было поздно. Окна пятого этажа были закованы цепями, чтобы пациентки не выбросились. Двери заперты. Зельда и другие женщины были под сильными седативными препаратами.
Всю ночь пожарные тушили огонь. К утру он был потушен. Два пациента скончались уже после спасения. Семь женщин с пятого этажа, включая Зельду, считались погибшими. Всего в пожаре погибло девять человек.
Тела погибших были так сильно повреждены огнем, что идентификация оказалась почти невозможной. Зельду опознали по туфле, единственной вещи, которая уцелела.
Её похоронили рядом со Скоттом на католическом кладбище Святой Марии в Роквилле, Мэриленд. На их общей могиле высечена последняя строка из «Великого Гэтсби»:
«Так мы и пытаемся плыть вперед, борясь с течением, а оно всё сносит и сносит наши суда обратно в прошлое.»
История о том, был ли пожар несчастным случаем или поджогом, так и осталась неразгаданной. Ночная медсестра Вилли Мэй Холл через месяц после трагедии пришла в полицию и попросила запереть её, потому что она «могла это сделать». Но следствие не нашло доказательств поджога.
Две медсестры, работавшие той ночью, были наняты всего за девять дней до пожара и не прошли инструктаж по пожарной безопасности. Когда одна из них увидела огонь в кухне размером «три на пять футов» на столе, она испугалась и не стала его тушить.
Внимание! Материал носит исключительно информационный и исторический характер. Вся информация о заболеваниях и методах лечения приведена в качестве фактов биографии. Не занимайтесь самолечением и обратитесь к специалисту.