— Дорогие гости, прошу минуту внимания.
Голос Елизаветы Аркадьевны, сухой и властный, без труда перекрыл гул сотен голосов, звон бокалов и тихую музыку скрипки. Она стояла в центре зала, идеально прямая в своём строгом, но баснословно дорогом платье цвета тёмного вина. Бокал в её руке не дрогнул. Весь банкетный зал, утопающий в белых розах и хрустале, медленно затихал, поворачивая головы к матери жениха.
Вероника сидела за главным столом, рядом с мужем. То есть… с Алексеем. Они расписались всего три часа назад. Рука Лёши, лежавшая на её руке, была тёплой и немного влажной. Ника улыбнулась ему, ожидая услышать тёплые слова и пожелания. Наверное, сейчас Елизавета Аркадьевна скажет что-то трогательное. Она умела быть разной. На людях — почти всегда безупречной.
— У меня важное объявление, — продолжила свекровь, делая паузу, которая заставила последних болтунов замолкнуть. Официант, нёсший поднос с горячим, замер на полпути.
Ника почувствовала, как пальцы Лёши чуть сильнее сжали её ладонь. Она посмотрела на него. Он не улыбался. Его взгляд был прикован к матери, и в нём было что-то… тревожное.
— То, что вы видите, — Елизавета Аркадьевна обвела зал медленным, оценивающим взглядом, — это не свадьба.
Тишина стала густой, почти осязаемой. Кто-то нервно хихикнул в дальнем углу, но тут же осёкся. Родители Ники, сидевшие по левую руку от неё, замерли. Мама, Ольга Викторовна, сжала в руках салфетку, её лицо выражало полное недоумение. Отец, Сергей Петрович, нахмурился, его широкие рабочие плечи напряглись под непривычным пиджаком.
— Это фарс, — голос свекрови был ровным, без тени эмоций. Как у диктора, зачитывающего сводку погоды. — И он заканчивается прямо сейчас.
Ника перестала дышать. Она почувствовала, как холод начинает подниматься от кончиков пальцев. Рука Лёши в её руке стала ледяной.
— Мой сын, — Елизавета Аркадьевна сделала едва заметное движение головой в сторону Алексея, — и эта… девушка, — её взгляд скользнул по Нике, как по пустому месту, — разводятся.
Слово «девушка» прозвучало как пощёчина. Не «невеста», не «Вероника». Просто «эта девушка».
В зале не раздалось ни звука. Казалось, все сто пятьдесят гостей разом перестали дышать. Ника видела перед собой расплывчатые пятна лиц. Кто-то смотрел с ужасом, кто-то с откровенным любопытством, кто-то — с плохо скрытым злорадством. Она попыталась выдернуть свою руку из руки Алексея, но он держал крепко.
— Мама, что ты делаешь? Прекрати, — прошептал он так тихо, что услышала только Ника. Голос у него был сорванный, жалкий.
— Я делаю то, что должна была сделать с самого начала, — отрезала Елизавета Аркадьевна, не удостоив сына взглядом. — Я спасаю его будущее от большой ошибки.
Она повернулась к столу, где сидели родители Ники. Её взгляд стал жёстким, как сталь.
— Ольга Викторовна, Сергей Петрович. Ваш план не сработал. Я понимаю ваше желание пристроить дочь в хорошую семью, решить свои… финансовые трудности. Это вполне по-человечески. Но не за счёт моего сына.
Мама Ники ахнула и прижала руку к губам. Лицо отца побагровело. Он начал подниматься из-за стола, массивный, разъярённый.
— Сядь, — тихо, но твёрдо сказала ему мама, дёрнув за рукав пиджака. — Не надо.
— Как это «не надо»? Оля, ты слышишь, что она говорит? — пророкотал он.
— Слышу. Сядь, прошу тебя.
Ника смотрела на них, и чувство стыда обожгло её изнутри. Жгучее, невыносимое. Её родители, простые, честные люди, вынуждены выслушивать это унижение перед толпой богатых, холёных незнакомцев.
— Вероника, — свекровь снова обратилась к ней, и на этот раз её голос сочился ледяным презрением. — Я знаю, что ты говорила своим родителям по телефону три недели назад. У меня есть запись. Цитирую: «Мам, ну потерпите ещё немного. После свадьбы всё наладится. Лёша обещал помочь с кредитом, мы закроем вашу ипотеку, и папе больше не придётся горбатиться на своей стройке».
Это была правда. Она говорила это. Но не с тем смыслом, который вкладывала сейчас Елизавета Аркадьевна. Она говорила это, потому что Лёша сам предложил. Он видел, как тяжело её родителям, и хотел помочь. Это было его решение, его желание. Но в устах его матери это звучало как расчётливый план хищницы.
— Это… это не так! — голос Ники прозвучал слабо и неуверенно. Она откашлялась. — Алексей сам…
— Алексей слишком добрый и наивный, — перебила свекровь. — Он влюблён и не видит очевидного. Но для этого у него есть я. Чтобы открывать ему глаза.
Она поставила бокал на стол. Звук был оглушительным в мёртвой тишине.
— Банкет окончен. Прошу прощения у гостей за испорченный вечер. Вы можете забрать свои подарки. Или оставить их в качестве компенсации за потраченное время. Как вам будет угодно.
Она развернулась и пошла к выходу из зала, не оборачиваясь. Её спина была прямой, как линейка. За ней, как по команде, поднялся её муж, Константин Игоревич, бросив на всех виноватый, затравленный взгляд.
Алексей, наконец, отпустил руку Ники и вскочил.
— Мама, подожди! Мама!
Он бросился за ней, оставив Нику одну сидеть за огромным столом, в центре зала, под взглядами десятков пар глаз. В своём белоснежном платье, с идеальной причёской и макияжем, она чувствовала себя экспонатом в музее позора. Её взгляд упал на трёхъярусный торт, украшенный фигурками жениха и невесты. Фигурка невесты почему-то накренилась и, казалось, вот-вот упадёт.
Зал медленно оживал. Люди начали перешёптываться, вставать, неловко собирать свои сумочки и пиджаки. Никто не смотрел на неё прямо, но она чувствовала их взгляды кожей. Её лучшая подруга и свидетельница Света ринулась к ней, но её остановил муж, что-то шепча и утягивая к выходу. Все хотели как можно скорее покинуть место катастрофы.
— Доченька… — мама подошла и обняла её за плечи. Её руки дрожали. — Пойдём отсюда.
— Оля, я убью эту… — отец стоял рядом, его кулаки были сжаты так, что побелели костяшки.
— Серёжа, не сейчас. Пожалуйста, — взмолилась мама. — Нике плохо.
Ника не чувствовала ничего. Пустота. Белый шум в ушах. Она смотрела на свою руку, на которой блестело обручальное кольцо. Такое же было на пальце у Лёши. Интересно, он его уже снял?
— Надо уходить, — повторила мама.
Ника медленно подняла голову. Зал почти опустел. Остались только они и несколько официантов, которые не знали, что делать: убирать со столов или ждать, пока главные герои трагедии тоже уйдут.
В дверях зала снова появился Алексей. Один. Лицо у него было белым, растерянным. Он подошёл к столу.
— Ника… — начал он.
— Что? — её собственный голос показался ей чужим. Хриплым и безжизненным.
— Прости. Я не знал, что она так сделает. Я пытался её остановить…
— И как? Остановил? — спросил отец Ники. В его голосе не было крика, только ледяное презрение.
— Она… она не слушает, — промямлил Алексей, глядя в пол. — Она сказала, что если я не соглашусь, она… она лишит меня всего. И тебя тоже… она сказала, что сделает вашу жизнь невыносимой.
Ника посмотрела на него. На своего мужа. Человека, которому она час назад клялась в вечной любви и верности. Сейчас он выглядел как нашкодивший школьник, который боится и маму, и директора.
— Она хочет, чтобы ты подписала бумаги, — сказал он совсем тихо. — Сказала, что даст отступные. Хорошие. Чтобы без скандалов.
В этот момент внутри Ники что-то щёлкнуло. Пустота сменилась яростью. Холодной, спокойной, всёпоглощающей.
Она медленно, очень аккуратно сняла с пальца помолвочное кольцо с огромным бриллиантом. То самое, которое Лёша надел ей на палец полгода назад на вершине Эйфелевой башни. Потом стянула и гладкое обручальное. Она положила оба кольца на белоснежную скатерть рядом с его нетронутым десертом.
— Передай своей маме, — сказала она тихо и отчётливо, глядя прямо в глаза Алексею, — что я не продаюсь.
Она встала. Платье, которое казалось ей воплощением мечты, теперь ощущалось как смирительная рубашка.
— А ты… — она сделала шаг к нему. — Я думала, я выхожу замуж за мужчину. Оказывается, я выходила за мамину юбку.
Она не стала ждать его ответа. Развернулась и пошла к выходу. Родители двинулись за ней. Она шла, не глядя по сторонам, мимо брошенных столов, недоеденной еды, увядающих роз. Шла с прямой спиной, как только что шла его мать. Только Елизавета Аркадьевна уходила победительницей, а Ника — проигравшей. Но почему-то именно в этот момент она чувствовала не поражение, а странное, горькое освобождение.
Они вышли на улицу. Ноябрьский вечер встретил их холодом и сыростью. Роскошный вход ресторана, украшенный гирляндами, выглядел теперь издевательски. Отец молча пошёл к парковке, где стояла их старенькая «Лада». Она смотрелась здесь, среди «Мерседесов» и «Бентли», как нищенка у дверей дворца.
Ника села на заднее сиденье. Мама села рядом, отец — за руль. Он завёл мотор, и машина натужно взревела, прежде чем плавно тронуться с места. Никто не говорил ни слова. Мама тихо плакала, отвернувшись к окну. Отец вцепился в руль, его костяшки были белыми.
Ника смотрела в окно на проносящиеся мимо огни города. Она ничего не чувствовала. Как будто её выключили. Она прокручивала в голове слова Елизаветы Аркадьевны. «Ваш план не сработал». План… Господи, какой же это был бред. Она любила Лёшу. Или ей казалось, что любила? Любила его доброту, его мягкость, его заботу. А эта мягкость оказалась бесхребетностью.
Машина качнулась на повороте. Внезапно к горлу подкатила тошнота. Резкая, неприятная. Ника сглотнула, прижав ладонь ко рту. Наверное, от стресса. Весь день на нервах, кусок в горло не лез, только шампанское…
Она откинулась на спинку сиденья, пытаясь дышать ровнее. И тут её словно током ударило. Мысль была настолько неуместной и дикой в этот момент, что она сначала отмахнулась от неё. Но та вернулась, настойчивая и холодная.
Задержка.
Она даже не обратила внимания. Последние недели были сплошной суматохой: примерки платья, выбор меню, списки гостей, рассадка… Она просто забыла. Сколько? Неделя? Десять дней? Она достала телефон, открыла календарик в приложении. Сердце заколотилось медленно, тяжело, как похоронный колокол. Две недели. Ровно две недели.
Тошнота снова подступила, но на этот раз она была другой. Это был не стресс. Это было знакомое ощущение. Она вспомнила, как её подругу Свету мутило по утрам в первые месяцы.
Нет. Не может быть. Только не это. Только не сейчас.
Ника закрыла глаза. Перед внутренним взором встала картина: она, уходящая из зала с гордо поднятой головой. Сжигающая мосты. Отказывающаяся от денег, от этой семьи, от всего.
Холодная, липкая уверенность начала расползаться по венам, затапливая всё. Она только что сожгла мосты, но пламя не уничтожило тонкую, невидимую нить, которая теперь связывала её с этой семьёй навсегда. Нить, которая росла внутри неё.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.