Катя не верила, что ее могут любить просто так. В пять лет она приносила в садик целую коробку «Киндер-сюрпризов», чтобы с ней играли. В четырнадцать делала уроки за двух своих одноклассниц, чтобы те с ней дружили. Она была удобной. Никогда не спорила, не обижалась, даже когда гости опаздывали на её собственный день рождения на два часа. Она очень боялась остаться никому не нужной, одинокой и грустной. Поэтому, она всегда смеялась, шутила и всем помогала, чем могла.
Когда она повзрослела, и с мужчинами повторилась та же история. Она сразу старалась чем-то вкусным накормить, помочь с учебой, с работой. По любому вопросу могла уверенно посоветовать и помочь. «Я сама все смогу и тебе помогу!» — было её главным девизом, за которым прятался детский вопрос: «А иначе за что меня любить?».
Так она вышла замуж за Дмитрия. Доброго, умного, но абсолютно беспомощного в быту мужчину. Через десять лет брака и двое детей Катя в свои тридцать пять чувствовала, что у неё детей - трое. Дмитрий не умел платить за ЖКХ, не знал, в какую секцию ходит сын, и при виде детской температуры впадал в ступор. И в этом была не его вина. Она сама не давала ему научиться. Её «Я сама!» звучало как мантра, отстраняющая его от всех дел. Это была стена, которую она строила годами, чтобы чувствовать свою незаменимость.
Всё изменилось, когда она забеременела третьим. Может сказался возраст, может так совпало — беременность была тяжёлой, и врачи положили её на сохранение. На долгих пять месяцев дом остался на Дмитрии.
Первые недели были адом. Он звонил ей в палату по десять раз на день.
— Кать, а где у нас счёт за электричество?
— Детка, а эта красная пачка в шкафу — это антибиотик или от кашля?
— Я купил детям на ужин пельмени, это нормально?
Она, лежа под капельницей, за 10 км от дома, закусывала губу, чтобы не крикнуть в трубку: «В левом ящике комода! Нет, не красная, а зелёная! Пельмени им нельзя!». Но кричать было бесполезно. Физически она не могла ничего сделать. Пришлось сжать волю в кулак и скрипя сердце объяснять. Потом — просто доверять.
И случилось чудо. Дмитрий, этот вечный ребёнок, не сдался. Он был умным и, что важнее, любящим человеком. Он научился. Сначала неуклюже, путая расписание и сжигая кашу. Потом — всё увереннее. Он нашёл в интернете рецепты супов, составил график платежей в телефоне, разобрался в градусниках и сиропах от кашля. Он водил детей в поликлинику, делал с ними уроки и даже придумал свою, «папину» традицию — есть по субботам на завтрак блинчики, которые у него выходили комом, но дети были в восторге.
Когда тяжелые времена прошли и Катя вернулась домой с новорождённой дочкой на руках, она увидела другой дом. Не такой идеальный как при ней. На полу валялась машинка, в раковине стояла немытая сковородка. Но в этом доме было уютно, там был хозяин. Её муж стоял на кухне, уверенно помешивая суп, а дети помогали ему накрывать на стол.
Старые привычки умирают трудно. Первое время её рука сама тянулась выхватить у него половник, переделать, указать на неправильно сложенные вещи. Но теперь она останавливалась. Она смотрела на его сосредоточенное лицо, на довольных детей, и сила уступала место тихому, тёплому чувству.
Она смирилась. Смирилась с тем, что он делает что-то не так, как она. Не «неправильно», а просто «по-другому». И в этом «по-другому» она разглядела его любовь — не требующую её постоянной жертвы.
Она начала уважать и любить его сильнее, чем когда-либо. Но главное — она открыла для себя шокирующую истину. Оказалось, он и дети любят её не за её пользу. Не за идеальный порядок, не за вовремя оплаченные счета и не за знания о детских лекарствах. Они любят её просто так. Её, уставшую, беззащитную, временами раздражённую, неспособную никому ничего дать в течение долгих месяцев.
Они любили её не за то, что она всё держала на себе. А потому что она была замечательной для них, самой лучшей, самой нужной - для их души, а не ради пользы.
И это открытие стало для неё самым большим чудом. Оно развязало тугие узлы в её душе и позволило, наконец, выдохнуть и просто быть. Не незаменимым менеджером семейного быта, а просто Катей. Женой и мамой, которую любят не за что-то, а просто потому, что она есть.