Рассказ-фэнтези
У нас в городе давно никто не плачет просто так. Слезы тут считаются сырьем. Радость складывают в контейнеры, страх скатывают в клубки, а чувство вины уходит прямиком в ЖКХ. И только я один не поддаюсь учету. По документам я "нуль". А по факту - кое-что похуже.
Говорят, в нашем городе никто уже давно не плачет "впустую".
Каждая слеза идет в дело.
Радость - в виде теплых золотистых шариков - сыплется в прозрачные контейнеры. Их добавляют в городские праздники, показы по телевидению и сезонные распродажи, чтобы люди улыбались там, где по уму надо бы насторожиться.
Печаль собирают в густую синюю жидкость. Ее дозированно распыляют в залах прощаний и на памятных мероприятиях, чтобы люди могли выплакаться "правильно" и вовремя.
Страх у нас выгружают в серые плотные клубки. Из них делают регламенты, инструкции и тревожные сообщения, которые выскакивают на экранах при малейшем шуме. В управлении безопасностью это ценят особенно.
А вина, стыд и возмущение считаются самым полезным сырьем для ЖКХ.
Из них складываются жалобы, комиссии, протоколы, "план ликвидации отставаний". На этом топливе коммунальное хозяйство еще худо-бедно шевелится.
Только у меня ничего не материализуется.
Меня зовут Андрей. На работе меня зовут проще: "нуль".
Так и записано в личном деле:
Эмоциональная отдача: 0.
Отклонение от нормы устойчивое. Требует наблюдения.
Я работаю в Главном Управлении Эмоционального Оборачивания.
В нашем же здании, через два коридора, сидит новенькая структура, созданная недавно: Муниципальное предприятие "Коммунально-психологическая служба ЖКХ". На табличке под логотипом мелко: "Обслуживание коммунальных и эмоциональных сетей населения".
Они обслуживают трубы и головы одновременно.
Мы - те, кто считает слезы и довольство как ресурс. Они - те, кто принимает на себя первый удар: "Почему у меня холодные батареи?" и "Где ваша совесть, я исправно плачу?!"
Каждое утро я прохожу через читалку эмоций у входа.
Остальные сотрудники, едва вспомнив что-нибудь, оставляют на датчике тонкий шлейф: несколько шариков радости, слабую дымку тревоги, горстку раздражения. Прибор мягко пищит и выводит на табло график.
Когда захожу я, прибор только коротко пискнет и выводит знакомое:
Ошибка. Объект не зарегистрирован.
- Опять "пустой" пришел, - каждый раз шепчет расчетный отдел, как будто я не слышу.
Я давно перестал обижаться.
Для отчетов я пустой. Но внутри... внутри все есть. Радость, злость, стыд, вина. Просто эти чувства упорно отказываются превращаться в шарики, капли и клубки.
Официальная медицина считает это отказом организма сотрудничать с государством.
Неофициально - "странно, но пока работает - и ладно".
Я тихо сижу в архивном секторе, свожу таблицы: сколько страха собрали в аварийной службе, сколько радости выжали из новогоднего концерта, сколько возмущения накопилось в Коммунально-психологической.
Такие, как я, в этой системе обычно долго не живут. Или ломаются. Или уходят.
Но мне повезло. Или нет.
В один понедельник начальник вызывает меня к себе.
- Андрей Адамович, - говорит он, глядя поверх очков. - Ситуация с вами зашла в интересный тупик. Пустых людей не бывает, а переработки от вас - ноль. Мы передаем вас в экспериментальный сектор. К профессору Владимиру Ивановичу. Это наше светило. Он разберется, что вы за аномалия.
Мне выдают направление - плотный лист с печатью и диагнозом:
ПОЛНАЯ ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ НЕРЕГИСТРАЦИЯ.
Чувствую себя сбойной программой.
Кабинет профессора - в старом доме с облупившимися стенами, который чудом не снесли ради очередного Центра переработки Радости. Табличка на двери выцветшая, с косо прицепленной буквой "Ф".
Я стучу.
- Войдите, - раздается голос, в котором сразу слышен легкий смех.
Профессор Владимир Иванович оказывается невысоким, плотным человеком с глазами, которые видели слишком много чужих истерик и не развалились.
В кабинете хаос: пробирки, банки с эмоциями, приборы, стопки бумаг.
Но главное - воздух.
Воздух плотный, как кисель. В нем висят прозрачные шарики радости, тяжелая синяя печаль капает из трещины в стекле, а в углу покряхтывает черный клубок страха размером с арбуз.
- Проходите, ноль, - спокойно говорит профессор. - То есть, простите, Андрей Адамович. Садитесь.
Я сажусь на стул, который хрустит, как старый нерв.
Профессор надевает мне на голову ободок с проводами и включает прибор. На табло пусто.
- Прекрасно, - произносит он. Глаза за стеклами очков загораются. - Наконец-то хоть что-то интересное.
- Все говорят, что я пустой, - ворчу я. - Может, так и есть.
- Глупости, - отмахивается он. - Пустых людей не бывает. Бывают невыгодные. Вы - дырка в системе учета. Это разные вещи, молодой человек. Скажите-ка, вы сейчас что чувствуете?
Я думаю.
- Раздражение. И немного страха. Вдруг вы решите меня разобрать на части.
- Прекрасно, прекрасно, - шепчет Владимир Иванович и щелкает тумблерами. - Прибор ничего не фиксирует, но вы явно не овощ. Это уже подтверждает, что вы - эмоциональный вакуум. Как это бывает... интересно.
Он подходит ближе и смотрит прямо в глаза.
- Я попрошу вас сделать одну вещь, Андрей. Не бойтесь, боли не будет. По крайней мере физической.
Из соседней комнаты доносятся грохот и чей-то сорвавшийся голос:
- Я не контролирую это! Вы САМИ сказали прийти!
Профессор морщится.
- Вот, кстати, идеальный объект для эксперимента, - говорит он. - Пойдемте знакомиться.
В следующей комнате бедлам.
На полу валяются разбитые банки. Из них выливается светящаяся радость и густая тоска. По полу ползут и норовят спрятаться под мебелью клубки тревоги. В воздухе висит липкий запах вины.
На диване сидит девушка.
Руки дрожат. Она плачет - и по щекам у нее катятся не слезы, а крошечные алые кристаллики. Они звенят, падая на пол, и сами собой собираются в аккуратную россыпь.
- Мария, - хрипло говорит она. - Эмоционально... переизбыточная.
На карточке у нее значится: ГИПЕРМАТЕРИАЛИЗАЦИЯ ЭМОЦИЙ.
- Все, что чувствует, сразу в сырье, - поясняет профессор, не без гордости. - Ни грамма не задерживает в себе. Мечта экономического отдела. Кошмар для личной жизни.
Мария смотрит на меня внимательно.
- А это кто?
- Это наш ноль, - довольно говорит Владимир Иванович. - Человек, у которого ничего не фиксируется. Полная противоположность тебе.
Мы смотрим друг на друга, как два конца рваного кабеля.
- И что вы хотите? - спрашиваю я.
Профессор складывает руки.
- Маленький эксперимент. Мария, вспомните что-нибудь очень сильное. Любое чувство. Не важно какое.
Она закрывает глаза.
Воздух вокруг нее сгущается. Радость вспыхивает золотыми всполохами, страх клубится дымом, вина чернеет, стыд отливает ржавчиной. Все это поднимается и двигается ко мне.
- А вы, Андрей, - тихо говорит профессор, - просто стойте. Будьте собой.
Когда волна накрывает, я жду боли.
Но происходит странное.
Свет, тьма, жар обиды, холод вины - все это ударяет во что-то внутри и... исчезает. Не снаружи. Внутри.
Воздух очищается. Комната становится обычнее, чем была.
Мария вскидывает голову:
- Куда все делось?
Профессор сияет:
- В пункт приема, - шепчет он. - Андрей... вы не ноль. Вы - канализация.
Я морщусь:
- Звучит... не очень.
- Коммунально-психологическая, - радостно уточняет он. - Вы не производите эмоции. Вы забираете чужие. Фильтруете поток. Гасите перегрузки. Понимаете, что это значит?
Я понимаю только одно: внезапно стало тяжело дышать.
Как будто мне на плечи высыпали пару мешков чужих кирпичей.
- И что вы с этим будете делать? - спрашиваю.
Профессор улыбается так, как улыбаются люди, которые слишком давно работают с начальством.
- Не мы. Город, - говорит он. - У меня как раз есть одна структура на примете. Экспериментальное подразделение при ЖКХ. "Коммунально-психологическая служба". Им сейчас очень нужны такие, как вы.
Официально меня переводят на полставки в соседний блок - в Коммунально-психологическую службу ЖКХ.
По документам - экспериментальный специалист по работе с эмоциональными авариями населения. По факту - подушка безопасности между людьми и их батареями.
Первый день я провожу у стойки приема обращений.
Обычный диспетчер сидит рядом, показывает, какие галочки ставить. Над окнами табло: "Технические аварии" слева, "Эмоциональные обращения" справа.
Очередь, разумеется, в одно окно. Но людям так легче верить, что их эмоции тоже "по регламенту".
Очередь шумела не словами, позвоночником.
- Следующий, - говорю я.
К стойке навис мужчина в кожаной куртке, пахнущий улицей:
- Какое еще техническое обслуживание? - начинает он с порога. - Вы у меня хоть раз батареи протерли? Зачем я должен платить за воздух?
Я вижу над ним серый пар раздражения, красные вспышки унижения, тонкую нитку страха: "опять разведут, как всегда".
Я делаю вдох.
Эмоции проваливаются в меня, как вода в старый подвал. Внутри становится тяжелее, снаружи тише.
- Обслуживание - это чтобы воздух не стал паром, - спокойно отвечаю. - Профосмотры, промывки, аварийка, дежурные бригады. Все то, что вы не замечаете, пока у соседей не рвет стояк.
- А у меня батареи холодные! - он стучит по стойке. - Вон у соседа кот мерзнет!
Кот. Классика сезона. У кого-то дети мерзнут, у кого-то мама, но кот почти всегда звучит убедительней.
- Подача в норме, - смотрю в монитор. - Проблема в стояке. Заявку дам, сегодня к вечеру пройдем квартиры сверху вниз. Вас, соседа и кота.
- Я кран им открою, - процедил он.
- Краны откроют они, - говорю. - И закроют тоже они. Чтобы не залило ни вас, ни соседа, ни кота. У вас страх высоты, у них страховка.
Он моргает. Злость внутри оседает до приемлемого уровня: когда уже не бьют, а только матерятся.
Следующая - женщина средних лет, нервная. Говорит сразу из двух рук: в одной квитанции, в другой телефон.
- Полгода без горячей воды! Полгода! Я в тазике как в девяностых! Где ваши трубы, где ваш стыд? Накипело!
От нее тянет синей усталостью и густой, как накипь, обидой: "я всю жизнь тяну, а мне тазик".
- Плановая замена насоса, - отвечаю. - Подрядчик сорвал срок, переносим на неделю вперед. Временную схему уже монтируют.
- Схему монтируют... - она усмехается срывающимся голосом. - Я детям что скажу? "Подождите еще недельку - станете чище"?
Я забираю часть ее отчаяния, ту, которая превращаема в тупой вой. Оставляю ту, что держит ее в вертикальном положении.
- Скажете: "Вечером дадут подогрев", - говорю. - И "я сходила, добилась, теперь будет". Вы же не в тазике живете, вы в городе. А город иногда шевелится.
Она замолкает, так и стоя с поднятыми руками, словно жонглер, у которого вдруг кончились мячи.
Плотный мужчина с усами, бумажник как кирпич:
- Пеню мне насчитали! За два дня! Я вообще-то на вахте, я вас кормлю!
- Пеня автоматическая, - говорю. - На третий день. Снимем, если есть подтверждение задержки банком.
- Подтверждения у меня жизнь! - рявкает он. - Я пришел, разве этого мало?!
Он кипит не хуже прорванной трубы. Внутри смесь униженного достоинства и паники: "сожрут, если прогнусь".
Я аккуратно снимаю самое ядовитое, чтобы не выплеснулось через край.
- Для жизни достаточно, - отвечаю. - Для отмены нужно одно PDF. Напишите заявление, я приложу служебную записку. Без бумаги у нас даже протечка считается "так и было".
- Пишите сами, у вас лучше выходит.
- У меня ровнее, - говорю. - Быстрее загорается принтер. А вам полезно сформулировать, чего вы хотите. Иначе потом в чате дома писать будет нечем.
Высокий парень из конца очереди, раздражение видно даже через кепку:
- Кто объяснит, куда делась горячая вода все выходные? У вас "плановые работы" всегда в праздники?
- Всегда там, где меньше ущерба, - отвечаю. - Когда люди дома, утечки заметнее.
- А жить когда?
- Сейчас, - говорю. - Сейчас и жить. Остальное у нас в плане "до конца отчетного периода".
К обеду поток схлынул.
Я сажусь, снимаю браслет учета и на минуту прикрываю глаза.
Внутри шумит все, что я сегодня собрал: чужие страхи, обиды, стыд, усталость. Это похоже на подвал с переполненной ливневкой.
Лица всплывают как по списку: праведно сердитые с холодными батареями; тихие, которым стыдно просить про горячую воду; суетливые, говорящие громко, потому что боятся затеряться в "обслуживании"; деловые, у которых пеня личное оскорбление; усталые, для которых лампочка в подъезде последняя граница приличия.
Фразы известны наперед: "сколько можно", "где ваше человеколюбие", "я плачу исправно", "снимите пеню", "накипело".
Цинизм за годы слегся во мне, как осадок в колбе: темный, полезный. Перчатка, чтобы не обжечься. Перчатка нужна, но командовать руками она не должна.
В конце недели меня снова вызывают "наверх". Теперь уже в совместную комиссию: руководство Главного Управления Эмоционального Оборачивания и начальство ЖКХ.
В комнате карта города. На ней две сетки: трубопроводы и эмоциональные потоки. Где-то мерцает красным "утечка тепла", рядом "избыточное возмущение населения".
- Андрей Адамович, - говорит главный по эмоциям, - ваш экспериментальный период показал отличные результаты. Там, где вы сидите, количество жалоб снижается, уровень агрессии тоже. ЖКХ довольно.
Начальник Коммунально-психологической кивает:
- Люди выходят от вашего окна не такими бешеными. Мы даже пока не повышали тариф, а уже легче дышится.
Женщина в строгом костюме переворачивает папку:
- Мы предлагаем расширить вашу зону ответственности. Не только кабинет. Целый сектор города. Вы станете фильтром. Будете принимать на себя избыток вины, стыда, агрессии. Всего того, что мешает людям спокойно жить и корректно платить.
Она улыбается:
- Люди перестанут "качать права" по мелочам. Не будут так остро реагировать на временные неудобства. Вы снимете с них лишнюю нервозность.
Я смотрю на карту.
Красные зоны - старый фонд, вечные крыши, дохлые стояки. Там злость не по мелочам.
- А что останется у людей? - спрашиваю.
- Довольство, базовый страх, немного стыда для саморегуляции, - перечисляет она. - Все, что нужно современному горожанину. Остальное возьмете на себя. Вы же все равно "не регистрируетесь" в системе. Удобно.
Где-то внутри шевелится знакомый холод.
В исходном варианте моего диагноза было слово "аномалия". Сейчас это слово хочется заменить на "инструмент".
- Вы хотите, - медленно говорю, - чтобы люди перестали злиться за прорванные трубы и холод в квартирах?
- Хотим, чтобы злость не переходила в разрушение, - мягко поправляет начальник ЖКХ. - Нам нужны управляемые, конструктивные эмоции. А не истерики в подвалах.
Я вспоминаю бабку с неработающей лампочкой, мужчину с котом, женщину с тазиком. Их злость не про интриги против системы. Это способ доказать себе, что они еще живые. Что могут хотя бы попробовать.
- Если забрать у людей стыд и вину, - говорю, - они перестанут тормозить, когда делают гадость. Если забрать злость, они перестанут требовать ремонта. Вам будет проще. Им нет.
- Зато не будет нервных срывов, - отвечает женщина. - Не будет массовых истерик. Будет спокойный, управляемый город.
Профессор, молчавший в углу, наконец вмешивается:
- Коллеги, - тихо говорит он. - Андрей не мусоропровод. Он человек.
- Человек, - сухо отвечает женщина, - который может спасти город от эмоциональной перегрузки. Он обязан хотя бы попробовать.
Мне дают сутки на раздумье.
Сутки, чтобы решить: стать ли невидимой дамбой, которая держит весь мутный поток, или остаться тем, кем я пока еще остаюсь. Человеком, который слышит не только показатели.
Ночью я почти не сплю.
Внутри городские эмоции ходят, как жильцы между этажами.
Один голос шепчет: "Сделай город спокойным. Людям будет легче. Никто не будет орать по поводу каждой капающей трубы".
Другой отвечает: "Если все перестанут орать, трубу никто не починит".
Цинизм предлагает простой выход: "Согласись, бери надбавку, все равно всех не спасешь".
А что-то другое, то самое, которое перчатке не подчиняется, говорит: "Пусть люди хоть где-то имеют право быть недовольными. Иначе на что они вообще тогда годятся? На статистику?"
К утру решение есть. Неправильное. Но мое.
Когда я возвращаюсь в комиссию, там все те же лица.
- Ну что, Андрей Адамович, - спрашивает начальник. - Готов стать опорой эмоциональной стабильности?
- Готов, - говорю. - Но не в том виде, как вы хотите.
- Конкретнее, - просит женщина.
- Я могу работать точечно, - говорю. - Снимать лишний страх, который парализует. Гасить вину, которая давно уже отстрадалась и только мешает дальше жить. Убирать стыд, который навязали извне. Но не буду забирать у людей право злиться и стыдиться по делу. Не буду превращать кварталы в тихие болота, где никому ничего не надо.
- Это противоречит плану, - холодно отвечает она.
- Зато не противоречит здравому смыслу, - вздыхает профессор.
Разговор заходит в тупик. Начальство начинает давить: "обязательство", "служебный долг", "город важнее личных сомнений".
Я слушаю их и в какой-то момент делаю то, чего от меня никто не просил.
Я принимаю их чувства.
Страх за показатели. Стыд за проваленные программы. Вину за годы "оптимизации", которые превращали капремонт в мираж. Злость на "неблагодарное население".
Все это поднимается, бурлит и тянется ко мне, как пар из прорванной трубы.
Я не забираю все.
Только лишнее. То, что мешает им хотя бы секунду быть честными с собой.
Начальник ЖКХ моргает, как будто впервые за долгое время увидел карту города не как набор зон, а как места, где кто-то живет.
Женщина вдруг выглядит не как безупречный костюм, а как человек, который однажды тоже стоял в темном подъезде и думал, дойдет ли свет до ее этажа.
- Что вы делаете? - шепчет она.
- Работаю, - отвечаю. - По коммунально-психологической части.
В итоге меня не увольняют. Слишком полезен.
Но и не делают главным фильтром города. Слишком неудобен.
В личном деле появляется новая строка:
Статус: специалист экспериментальной категории.
Область применения: локальные эмоциональные аварии, коммунальный сектор.
По-простому: я остаюсь тем, кто я и есть. Пустой человек, который таскает на себе чужие чувства и ходит по районам там, где особенно тонко.
Иногда мы с Марией идем вместе, контрастной парой. Она все еще дает излишек радости там, где голые стены. А я забираю лишнюю злость там, где она уже превращается в бессмысленное разрушение.
Мы приходим в очереди Коммунально-психологической, садимся в угол и просто сидим. Люди ругаются, жалуются, грозят жалобами и проклятиями.
Я слушаю и забираю самое токсичное.
Оставляю им то, без чего коммунальное хозяйство совсем развалится: нормальное человеческое "мне так жить нельзя".
Однажды я стою у подъезда старого дома.
Третий день там не горит лампочка. По сводкам мелочь. По лицу бабушки, которая поднимается по лестнице, не мелочь.
Она останавливается, увидев меня в жилете Коммунально-психологической службы.
- Сынок, - говорит. - Скажите, нас еще кто-нибудь видит?
Вопрос не про лампочку.
Про то, есть ли сверху кто-то живой.
Я могу ответить по методичке: "Ваше обращение в работе, мы вас видим, ценим, любим". Могу отделаться шуткой.
Вместо этого говорю честно:
- Я вижу. Остальных иногда заставляю.
Бабушка улыбается осторожно, как включающийся старый светильник.
Лампочку мы в этот вечер все-таки меняем.
Проводку нет. До капитального ремонта еще три программы и одна смена мэра.
Над городом висят шарики радости, клубки страха, облачка тоски. Приборы наверху честно фиксируют: "уровень возмущения по коммунальному сектору стабильно высокий".
Только один человек на этой улице все еще числится "нулем" во всех отчетах.
Человек, внутри которого шумит огромный, неучтенный склад чужих эмоций и коммунальных претензий.
И, что самое странное, идти с этим складом по обшарпанной лестнице оказывается легче, чем когда-то было подниматься по ней пустым.