Последнюю ветвь серебристой гирлянды Маргарита аккуратно обвила вокруг массивной дубовой двери шкафа. В комнате пахло хвоей, воском от свечей и мандаринами, разложенными в фаянсовой вазе – запах, густой и сладкий, как само ожидание чуда. Она отступила на шаг, оценивая работу, затем воткнула вилку в розетку. И комната преобразилась. Не просто осветилась, а наполнилась дыханием жизни. Мерцающие огоньки, словно стая разноцветных светляков, затанцевали в полумраке, отбрасывая на стены причудливые тени, оживляя портреты предков в золоченых рамах и играя бликами на хрустальных бокалах. Это было то самое, щемящее душу волшебство, что заставляет взрослого человека на миг снова почувствовать себя ребенком, затаившим дыхание перед запертой дверью в гостиную, где стоит наряженная ель.
Мысленно она уже перенеслась на заснеженный городской вал, где в детстве с визгом и смехом каталась с ледяной горы, закутанная в бабушку шаль, а потом грела озябшие пальцы о кружку с обжигающим чаем. Мечтательная, блаженная улыбка тронула её губы. Доставая телефон, она сделала несколько снимков, выбирая самый удачный ракурс, и отправила супругу. «Ждём тебя. Всё готово». Артём всё ещё был на службе. В его конторе, «Сибирском Торговом Союзе», под конец года царила неизбежная сутолока, отчётность и авралы. Ей же повезло больше – начальник её канцелярии, человек старомодный и совестливый, распустил сотрудников по домам за неделю до празднеств, дабы те набрались сил. Она старалась поддерживать мужа, присылая ему эти маленькие весточки уюта, и тщательно готовилась к его возвращению. На кухне, в прохладной кладовой, уже стоял его любимый салат «Столичный» и заливное из осетрины, а на плите, в кастрюле с ледяной водой, ждала своего часа начищенная, будто жемчужины, молодая картошка.
Резкий, нетерпеливый звонок в дверь заставил её вздрогнуть. Гостей не ждали. Подойдя к двери и прильнув к глазку, она с изумлением различила на площадке размытый силуэт свекрови. Открыв, она увидела Валентину Викентьевну во всём её грозном величии: в дорогой норковой шубе, с суровым, непроницаемым лицом, застывшим в выражении вечной обиды на мироздание. За ней, словно покорный слуга, стоял огромный, потрёпанный чемодан на колесиках.
— Здравствуйте, Валентина Викентьевна! — промолвила Маргарита, силясь сохранить на лице приветливую улыбку. — Вы… собрались в дорогу?
Свекровь, не удостоив её ответом, тяжело переступила порог и, с силой толкнув чемодан вперёд, оставила на только что вымытом паркете грязные, влажные полосы.
— В дорогу? — с горькой усмешкой повторила она. — На какие средства, позвольте спросить? Сынок мой, плоть от плоти моей, в последнее время стал скуп, как иудей-ростовщик. Так что пришлось пойти на крайние меры. Я сдала свою квартиру. На всё время праздников. А посему поживу здесь. У вас ведь пространства вдосталь. Не захотели помогать деньгами — будьте любезны приютить мать, вскормившую вашего супруга.
От такой наглости у Маргариты перехватило дыхание. Они с Артёмом и впрямь помогали Валентине Викентьевне, и не раз. Артём, человек долга и правил, ежемесячно отсылал ей часть своего немалого жалованья, хотя сам они с женой отказывали себе во многом, мечтая о ремонте и, тайно, о ребёнке. Но аппетиты свекрови росли, подобно снежному кому: сначала — на лекарства и коммунальные платежи, потом — на бархатное манто, увиденное в витрине Гостиного двора, затем — на поездку в Кисловодск. Просьбы сменились требованиями, а требования — упрёками в чёрной неблагодарности. И вот недавно Артём, обычно сдержанный, не выдержал: «Матушка, живите по средствам. У нас свои планы». Под «планами» подразумевалась будущая детская, комната с обоями цвета неба и резной колыбелью.
«Вот встретим Новый год, — говорил он ей всего пару ночей назад, обнимая её за плечи и глядя в тёмное окно, за которым кружил снег, — и займёмся тем самым ремонтом. Всё обсудим, всё выберем вместе». Эти слова грели её душу, суля покой и счастье. И вот теперь этот хрупкий мирок рушился от одного появления этой женщины.
Смотря на свекровь, Маргарита чувствовала, как в груди поднимается немой, бессильный крик. Выставить её — значило переступить через все законы приличия и вызвать скандал, о котором будут судачить все знакомые. Но и мириться с этим самоуправством… Они с Артёмом так жаждали этих нескольких дней уединения, редких в их вечной суете!
— Валентина Викентьевна, да вы шутите? — попыталась она возразить, и голос её прозвучал слабо. — Как можно сдать квартиру, не посоветовавшись? Ведь первого числа к нам приезжает старинный друг Артёма, Глеб, с супругой. Они с Камчатки, путь неблизкий. Мы уже и комнату для них приготовили.
Эти двое были единственными, кого они готовы были впустить в свой маленький новогодний мирок. После их отъезда они снова остались бы вдвоём в этом тёплом, пахнущем ёлкой гнезде.
— Какое мне дело до ваших камчадалов? — отрезала свекровь, снимая шубу и вешая её на вешалку с таким видом, будто делает одолжение. — Предупредите их, чтоб искали себе пристанище. Комната моя. И разве я, мать, обязана испрашивать дозволения у детей? Нет, тысячу раз нет! Я его родила, в муках родила! Он мне жизнью обязан, а ты — тем, что получила такого мужа. Не советую со мной препираться.
С этими словами она направилась в ту самую комнату, оставив за собой след из грязи и тяжёлого, удушливого духа «Красной Москвы». Сердце Маргариты сжалось. Она решила не звонить Артёму, не смущать его прежде времени. Пусть всё увидит своими глазами. Молча, с каменным лицом, она вернулась на кухню, к своей картошке, и принялась за работу, делая вид, что ничего не случилось. Пришлось вновь мыть пол в прихожей, но она делала это с каким-то отчаянным, механическим усердием. Лишь бы не осталась она у них на все праздники! От одной этой мысли хотелось взвыть по-волчьи.
Когда Артём вернулся, его встретила не весёлая, сияющая огнями жена, а бледная, с покрасневшими глазами Маргарита. Увидев в прихожей знакомый чемодан и услышав из гостиной властный голос матери, он замер на пороге. Лицо его, усталое и помятое, выразило сперва недоумение, затем — досаду, и наконец — глухую, привычную резиньяцию. Жаль ли было ему эту женщину? Безусловно. В ней, в её одиноком упрямстве, была своя горькая правда. Но вынести её деспотизм до конца своих дней?
— Значит, ты и впрямь сдала свою квартиру? — спросил он, входя в гостиную.
— Именно так, — с вызовом ответила Валентина Викентьевна. — Я говорила, что хочу на курорт. Денег ты мне не дал, вот я и нашла иной способ. Заработаю сама. После праздников — прямиком в Ялту.
Она самодовольно ухмыльнулась, подбоченилась, всем своим видом показывая, что именно она здесь полновластная хозяйка положения. Она знала, что сын не вышвырнет её на улицу в канун Рождества, даже если бы она объявила о своём переезде навсегда. В этом и заключалась её сила — сила материнской власти, которую она лелеяла и взращивала годами.
— Это, конечно, затруднительно, — медленно проговорил Артём, и в его голосе послышались странные, металлические нотки. — Видишь ли, я тоже, по своему легкомыслию, уже распорядился нашей квартирой. Не хотел говорить раньше времени, Маргарита, — он бросил на жену быстрый, умоляющий о доверии взгляд, — но я снял для нас домик в Покровском, на самом берегу реки. Как ты мечтала. Настоящая русская зима, снега по колено, лес… А мама… не останется одна. Я пригласил пожить здесь тётю Лидию с её ребятишками.
Он произнёс это с лёгкой, почти победоносной улыбкой. Он знал, как его мать ненавидела сестру своего покойного мужа. После развода Валентина Викентьевна вычеркнула из жизни всех родственников бывшего супруга, словно их никогда и не существовало. Артём же, напротив, поддерживал с отцом и его сестрой тёплые, дружеские отношения, что было для матери постоянным источником ярости и унижения.
— Что?! — взорвалась свекровь, и лицо её из белого стало багровым. — Почему я всегда последняя узнаю?! Я твоя мать!
— А почему я должен отчитываться? — пожал плечами Артём, и в его спокойствии была новая, незнакомая твёрдость. — Я взрослый, самостоятельный человек. У меня своя семья. Ты вот тоже не соизволила предупредить о своём визите.
Маргарита смотрела на мужа с растерянным изумлением. Она ничего не знала ни о тёте Лидии, ни о доме в Покровском. Конечно, она была не против милой, простодушной Лидии Павловны, но такие вечи, казалось ей, должны решаться сообща. И сюрприз, желанный и прекрасный, оборачивался теперь какой-то сложной, двусмысленной игрой.
— Я на это не согласна! — прошипела Валентина Викентьевна, вцепившись пальцами в спинку кресла. — Звони ей сию же минуту и отменяй всё!
— Нет, матушка, не стану, — мягко, но непреклонно ответил сын. — Мы договорились. Тебе придётся смириться. А коли невмоготу — расторгай свой договор аренды, пока не поздно. У тебя есть свой кров. А у племянников тёти Лидии — нет. Они так мечтали посмотреть новогодние фейерверки над городом… Не стану же я лишать их этой радости.
Свекровь стиснула зубы. Пятна гнева выступили у неё на шее. Она схватила свой мобильный телефон, с силой набрала номер и, отвернувшись к окну, начала что-то кричать в трубку. Было ясно: договор аренды ещё не был заключён окончательно. Всё это был лишь блеф, попытка запугать, вымогать деньги. И как жалко, как по-детски неумело это вышло!
— Значит, родную мать ты променял на этих… этих чужаков? — выдавила она, бросая на сына взгляд, полший ненависти и боли.
— Для тебя они чужаки, для меня — семья. И знаешь, я не понимаю твоей логики. Ты считаешь нормальным вломиться к нам и требовать, чтобы мы тебя терпели, а сама не в силах потерпеть их несколько дней? Странно.
Он говорил спокойно, но каждое его слово било точно в цель. Он вспомнил, как когда-то мать запретила ему приводить в её дом своих друзей, велев обзаводиться своим жильём. Он послушно взял ипотеку, выплатил её, они с Маргаритой продали свои квартиры и купили эту просторную, светлую трёшку в центре Белогорска. И помог им тогда только отец, прислав деньги и прислав рабочих для ремонта. Мать же не только не помогла, но и язвительно заметила: «Надолго ли вашего счастья хватит?» А теперь она требовала себе место в этом доме, построенном вопреки ей.
— Я тебе этого не прощу, Артём! — голос Валентины Викентьевны дрожал. — Запомни! Если эта твоя… супруга когда-нибудь вышвырнет тебя на улицу, не жди от меня помощи! Не жди!
Через полчаса она, надменно задрав подбородок, покинула их дом, громко хлопнув дверью. Она, разумеется, успела отменить сделку с квартирантами. Она чувствовала себя униженной и преданной, и виноват в этом был не её эгоизм, а чёрная неблагодарность единственного сына.
Когда они остались одни, в квартире воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием гирлянды.
— Артём, — тихо начала Маргарита, — почему ты не сказал мне о тёте Лидии? Я бы не была против, но…
— Да никто не приезжает, Маргоша, — с усталой улыбкой сказал он, подходя к ней и беря её холодные руки в свои. — Я знал, что это единственный способ её образумить. Я не мог просто выгнать её, не мог… А дом в Покровском — правда. Хотел сделать сюрприз. Привезти тебя туда в новогоднюю ночь, чтобы всё уже было готово… Но раз уж тайна раскрыта, поедем завтра, вместе будем готовиться.
Он не мог перечить матери в лоб, слишком глубоко въелись в его душу старые установки о сыновьем долге. Но он нашёл способ дать ей отпор, показать границы. Если бы она осталась, он бы действительно позвал тётю Лидию, и та, добрая и мудрая женщина, сумела бы усмирить её нрав.
Накануне Нового года они поехали к Валентине Викентьевне с коробкой дорогих конфет и бутылкой марочного коньяка. Но она не открыла им, крикнув из-за двери, что не желает знать сына, предавшего родную мать ради чужих людей. Обида была глубокой и, казалось, бесповоротной.
Грустный осадок от этой сцены висел в воздухе ещё несколько часов, но постепенно рассеялся, уступая место предпраздничной суете. Артём, стоя у окна их будущего загородного дома и глядя на заснеженную, тёмную гладь реки Покрытки, глубоко в душе понимал, что рано или поздно это должно было случиться. Его отец, человек тихий и ушедший в себя, предупреждал его когда-то: «С матерью твоей, Артём, не договоришься. Ей нужна не помощь, а власть». Он надеялся, что возраст и одиночество смягчат её, но она не желала меняться.
Он не бросал её. Он был готов помогать ей и впредь — продуктами, лекарствами, деньгами на самое необходимое. Но исполнять каждый её каприз, отказываясь от собственной жизни, он больше не собирался. В конце концов, именно она когда-то, в далёкие годы его юности, вбивала ему в голову суровую заповедь: «Хочешь жить — умей вертеться». Она была здорова, полна сил и энергии, и могла бы вертеться сама. А когда эта возможность иссякнет, он, Артём, закроет глаза на все былые обиды и придёт на помощь. Не из страха или долга, а по той простой, неизъяснимой человеческой жалости, что сильнее всяких обид. Но это будет помощь, а не рабское служение.