Я слушала гудки в телефоне, прислонившись лбом к прохладному стеклу чердачного окна. За стеклом раскинулся мой маленький рай — шесть соток земли, которые мы с Андреем купили два года назад. Запущенный участок с покосившимся домиком превратился в моё место силы. Я сама красила стены, подбирала занавески, разбивала грядки. Каждая травинка здесь, казалось, знала меня и радовалась моему приезду. Но вот уже несколько месяцев это чувство уходило, растворяясь в вязкой, липкой тревоге. На том конце провода наконец ответил родной голос.
— Лен? Привет. У тебя есть минутка? — спросила я как можно бодрее, но голос предательски дрогнул.
— Нинка, привет! Конечно, есть. Что случилось? У тебя голос такой… Ты на даче?
Я сглотнула комок в горле.
— На даче. Именно поэтому и звоню. Лен, я больше не могу. Я просто не могу.
Я опустилась на старый деревянный сундук, пропахший нафталином и сухими травами. Отсюда, из моего убежища, был виден весь участок. Вот моя любимая гортензия, которую я выхаживала из крошечного черенка. А вот аккуратные грядки с клубникой. А вот… а вот и причина моего отчаяния. Внизу, возле крыльца, стояла моя свекровь, Тамара Павловна, и безапелляционно руководила моим мужем.
— Андрей, ну что ты возишься! Левее бери, я сказала! Эту розу нужно вот сюда, к беседке. Там ей будет лучше.
Ей будет лучше? Этой розе было прекрасно там, где я посадила её на прошлой неделе. У забора, где утром солнце, а в полдень — лёгкая тень. Я читала о её сорте три вечера подряд, чтобы найти идеальное место.
— Мам, ну Нина же её здесь хотела… — слабо попытался возразить Андрей.
— Ой, что твоя Нина понимает! На картинке в интернете красиво — вот и воткнула. А я жизнь прожила, я знаю, как цветам надо! Давай-давай, копай.
Я закрыла глаза, стараясь не слышать скрип лопаты, вгрызающейся в землю и вырывающей с корнем мой маленький кусочек гармонии.
— Она опять командует, да? — с сочувствием спросила Лена.
— Командует — это не то слово, — выдохнула я. — Она здесь хозяйка. Понимаешь? Не гостья, которая приехала помочь, а именно хозяйка. А я… я тут так, приложение к мужу, которое иногда мешается под ногами со своими глупыми идеями.
Это началось не вчера. Сначала были мелочи. Безобидные, как мне казалось. Мы купили дачу, и первые полгода были самыми счастливыми. Мы с Андреем вдвоём приезжали каждую пятницу вечером, жгли костры, строили планы. Это было наше гнездо, наш проект. Потом начались «советы». Тамара Павловна, приезжая на выходные, ходила по участку с видом ревизора.
«Ой, а зачем вам здесь газон? Картошку надо сажать! Много картошки!», «А домик вы зря в бежевый покрасили, непрактично, марко. Надо было в зелёненький».
Я отмахивалась, улыбалась. Андрей говорил: «Мама же из лучших побуждений, она о нас заботится». Я верила. Или хотела верить.
А потом «советы» переросли в действия. Однажды я приехала на дачу и не нашла на окнах своих любимых льняных занавесок, которые я сама сшила. Вместо них висели какие-то аляповатые, из блестящей синтетики, с огромными подсолнухами. У меня сердце ухнуло.
— Андрей, а где… где шторы?
Он отвёл глаза.
— Мама приезжала на неделе, порядок наводила. Сказала, твои слишком бледные, уюта не создают. Повесила вот эти, праздничные.
Праздничные? У меня было ощущение, что в мой дом вломились и заменили мои вещи на чужие, безвкусные.
— Но… она даже не спросила. Это же мои шторы, я их шила!
— Нин, ну чего ты? Мама же хотела как лучше. Тебе жалко, что ли? Эти тоже ничего, весёленькие.
И вот это «хотела как лучше» стало универсальным оправданием всему. Оно прощало переставленную мебель, выброшенную «старую» посуду (мою любимую бабушкину чашку!), перекопанные без спроса грядки. Каждый раз, когда я пыталась поговорить с Андреем, я натыкалась на стену непонимания.
— Ты преувеличиваешь. Это же мелочи жизни. Неужели ты будешь ссориться с моей мамой из-за какой-то чашки?
— Дело не в чашке, Андрей! Дело в том, что это мой дом! Наш дом! И я хочу, чтобы мои вещи оставались на своих местах!
— Она моя мать, Нина. Она не чужой человек. Она просто помогает нам, как умеет. Будь мудрее, не обращай внимания.
И я пыталась. Правда, пыталась. Я прятала самые дорогие мне вещи, запирала их в этом самом сундуке на чердаке. Я стала приезжать на дачу с тяжёлым сердцем, заранее готовясь к новым «сюрпризам». Радость улетучивалась, оставляя после себя только глухое раздражение. Дача из места отдыха превратилась в поле битвы, где я постоянно проигрывала.
— Лен, а помнишь, я тебе рассказывала про беседку? — прошептала я в трубку.
— Которую вы всё лето строили? Помню, конечно.
— Так вот. Я её покрасила в белый цвет. Сама, три дня возилась. Получилось так красиво, воздушно… Приезжаем в прошлую субботу — она тёмно-коричневая. Как деревенский туалет. Тамара Павловна сказала, что белый непрактично и «по-больничному». И Андрей… он сказал, что так даже солиднее выглядит.
Лена на том конце провода молчала. Я знала, что она подбирает слова. Она всегда была более резкой и прямой, чем я.
— Нин, а Андрей где был, когда она красила?
— Он ей краску эту покупал. И кисточки. Она ему позвонила, сказала, что хочет сделать нам приятное…
Лена тяжело вздохнула.
— Понятно. То есть он не просто не видит проблемы. Он её соучастник.
Её слова резанули. Соучастник. Я никогда не думала об этом под таким углом. Для меня Андрей был просто… ослеплён сыновьей любовью. Мягкий, неконфликтный. Не желающий обидеть маму. Но Лена была права. Он не просто молчал. Он активно помогал ей разрушать мой мир.
— Сегодня она выкопала мою сортовую розу… — снова пожаловалась я, как ребёнок.
— А что Андрей?
— «Мама знает, где лучше». Лена, я сейчас смотрю на них из окна. Он стоит перед ней, как школьник, а она отчитывает его за то, что он медленно копает. Он, взрослый тридцатипятилетний мужчина, мой муж! А я… я прячусь на чердаке, чтобы позвонить тебе и поплакаться. Это же унизительно.
— Так спустись и скажи ей всё, что думаешь!
— Я пробовала! В прошлый раз, когда она без спроса позвала своих подруг и они устроили тут пикник на моих пледах, я попыталась вежливо сказать, что в следующий раз хотела бы, чтобы меня предупреждали. Знаешь, что она ответила? «Ниночка, ну что ты как неродная! Мои подруги — твои подруги! Мы же одна семья!» А потом вечером Андрей устроил мне скандал, что я обидела его мать, выставила её перед подругами жалкой приживалкой.
Внизу скрипнула дверь. Я замерла. Шаги на лестнице. Это Андрей. Идёт за мной. Сейчас снова начнётся: «Ну что ты надулась? Пойдём, мама пирожков напекла». Моё сердце заколотилось от злости и бессилия. Я не хотела пирожков. Я хотела, чтобы меня оставили в покое в моём собственном доме. Дверь на чердак со скрипом отворилась.
Я сидела, не оборачиваясь, глядя в окно на растерзанную клумбу. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в тревожные, багровые тона. Шаги за спиной были тяжёлыми, неуверенными. Это был Андрей. Я чувствовала его присутствие, его молчаливый укор.
— Нин, ну ты чего тут сидишь? Мама нас к чаю зовёт. Обиделась? — его голос был до смешного обыденным, будто ничего не произошло. Будто у меня из-под носа не вырвали очередной кусок души.
Обиделась? Нет, Андрей. Я не обиделась. Я в бешенстве. Я в отчаянии. Я чувствую, как что-то важное между нами трескается и рассыпается в пыль с каждым ударом маминой лопаты, который ты одобряешь.
Я медленно повернулась. Он стоял в проёме, высокий, немного сутулый. В его глазах была усталость и лёгкое раздражение. Не от поведения матери. От моего.
— Я не хочу чая, — ответила я ровно. — Я хочу побыть одна.
— Опять начинается, — он вздохнул и провёл рукой по волосам. — Ну из-за розы, что ли? Нина, это просто цветок. Мама посадит тебе десять таких же, ещё лучше.
Дело никогда не было в цветке. Или в занавесках. Или в беседке. Дело было во мне. В том, что меня здесь нет. Мои желания, мои чувства, мой труд — всё это можно было просто перечеркнуть, заменить на «как лучше». На мамино «лучше».
— Андрей, скажи честно. Ты считаешь это нормальным?
— Что «это»? То, что моя мама помогает нам с дачей? Да, считаю. У неё опыта больше, она всю жизнь с землёй возится. Мы должны быть ей благодарны.
— Благодарны за то, что она уничтожает всё, что я делаю? За то, что она хозяйничает здесь так, будто нас не существует?
— Ты драматизируешь, — отрезал он. — Ты просто её почему-то невзлюбила и теперь ищешь повод для придирок. Она старый человек…
— Ей пятьдесят восемь лет, Андрей! Она не старый немощный человек, а энергичная женщина, которая планомерно выживает меня с моей же территории!
Он поморщился, будто я сказала какую-то гадость.
— Прекрати. Стыдно слушать. Это и её территория тоже. Она моя мать.
Эта фраза прозвучала как приговор. «Это и её территория тоже». Нет. Не её. Мы покупали эту дачу на деньги, которые достались мне в наследство от бабушки. Андрей вложил совсем немного. Это было моё условие — чтобы у нас было что-то своё, личное. И вот теперь это «своё» стало общим. Вернее, маминым.
На следующей неделе я не поехала на дачу. Сказалась больной. Мне было физически дурно от одной мысли, что я снова увижу там свекровь. Всю субботу я проходила по квартире, не находя себе места. Андрей уехал один. «Маме помощь нужна, она там рассаду высаживает». Я даже не спросила, какую рассаду и куда. Я уже знала, что мои планы на огород можно было выбросить.
В воскресенье вечером он вернулся уставший, но довольный.
— Мы там столько работы сделали! Мама — просто энерджайзер. Всё засадили. Ты приедешь в следующие выходные — не узнаешь.
У меня внутри всё похолодело.
— А что вы засадили?
— Ой, да всё подряд. Кабачки, тыквы, огурцы… Мама говорит, на всю семью заготовок наделаем.
Мои сортовые томаты. Моя руккола. Мой базилик. Всё, что я с такой любовью растила на подоконнике с февраля, всё пошло под нож. Точнее, под мамину лопату.
Я молчала. Я просто смотрела на него, и во мне боролись два чувства: жгучая обида и ледяное, странное спокойствие. Словно я наблюдала за всем со стороны.
Смотри, Нина. Вот твой муж. Он счастлив, потому что угодил маме. Твои чувства, твои планы — это просто досадная помеха в их идеальном мире. Ты для него не партнёр. Ты — капризный ребёнок, которого нужно иногда успокаивать, но всерьёз не воспринимать.
Следующий удар был ещё сильнее. Мы приехали на дачу через две недели. Я уже была морально готова ко всему. К перекопанному огороду, к новым занавескам, может, даже к перекрашенному крыльцу. Но то, что я увидела, превзошло все мои ожидания. На террасе, где стоял мой плетёный диванчик и столик для утреннего кофе, теперь стоял огромный, старый, обшарпанный шифоньер. Рядом с ним — уродливая тумба с потрескавшимся лаком.
Я замерла на пороге.
— Это… что?
Андрей, шедший за мной с сумками, споткнулся.
— А… это. Мама мебель на балконе разбирала, жалко было выбрасывать. Решила сюда привезти. В сарае место есть, потом уберём.
Но я знала, что «потом» никогда не наступит. Эта рухлядь теперь будет стоять здесь, на моей террасе, мозолить мне глаза и служить немым укором. «Вещи хорошие, ещё послужат! Не то что твоя новомодная ерунда!»
Я молча обошла шифоньер и вошла в дом. В нос ударил незнакомый, резкий запах. Запах чужого быта. На кухонном столе лежала чужая клеёнка в ромашку. На плите стояла огромная кастрюля с борщом. На вешалке висел цветастый халат Тамары Павловны.
Она вышла из комнаты, вытирая руки о передник.
— О, приехали, голубки! А я вам тут борща наварила, с дороги поедите. Ниночка, ты чего такая хмурая? Не нравится что-то?
Я посмотрела на неё, потом на Андрея, который виновато переминался с ноги на ногу у порога. И впервые за долгое время я почувствовала не злость, а пустоту. Полную, всепоглощающую пустоту.
Они даже не понимают. Они искренне не понимают, что делают. Для них это — забота. Помощь. А для меня — вторжение. Оккупация.
— Нет, Тамара Павловна. Всё прекрасно, — сказала я тихо. — Спасибо за борщ.
В тот вечер я нашла в ящике комода, где хранила семена, пачку сигарет. Старую, забытую кем-то из гостей много лет назад. Я не курю. Но тогда я взяла её, вышла на крыльцо, села на ступеньки подальше от уродливого шифоньера и просто смотрела, как тлеет в темноте огонёк. Андрей не вышел. Он ужинал с мамой, громко смеялся над её шутками. Я была одна. Абсолютно одна в своём собственном доме.
Именно тогда я поняла, что дело не в даче. Дача была лишь лакмусовой бумажкой. Она проявила то, чего я боялась признать. В нашей паре было трое. И я в этой троице была лишней.
Самое страшное началось, когда я нашла у неё ключ. Свой собственный ключ от нашего дома. Я искала в своей сумке связку, чтобы закрыть калитку, и не нашла. Начала паниковать, Андрей тоже подключился к поискам. И тут Тамара Павловна, копавшаяся в соседней грядке, будничным тоном сказала:
— Да что вы ищете? Вот же ключ. Андрюша мне давно дубликат сделал. На всякий случай.
Она достала из кармана своего фартука связку, на которой рядом с ключами от её городской квартиры болтался новенький, блестящий ключ от моей дачи. От моей калитки. От моей входной двери.
У меня земля ушла из-под ног.
«Давно сделал». На всякий случай. Какой случай? Что мы оба потеряем свои ключи? Что случится пожар? Или это был «случай», когда ей просто захочется приехать сюда в наше отсутствие и снова что-нибудь «улучшить»?
Я посмотрела на Андрея. Он покраснел.
— Я забыл тебе сказать. Мама попросила, ну я и сделал. Чтобы она могла приехать, если что, помочь, полить что-нибудь…
— Полить? — переспросила я ледяным голосом. — Или перекрасить? Или выбросить? Андрей, ты дал ей ключ от нашего дома, не сказав мне ни слова!
— Нина, прекрати истерику! — вмешалась свекровь, подходя к нам. — Что за трагедия? Я же не чужой человек! Или ты от меня секреты тут хранишь? Может, прячешь что-то?
Её взгляд был колючим, обвиняющим. И в этот момент я поняла, что для неё я действительно чужая. Враг, захвативший её сына и её территорию. И она ведёт со мной войну. А мой муж — её верный солдат.
Я ничего не ответила. Просто взяла у неё из рук связку, сняла с неё наш ключ и молча протянула ей обратно. Андрей смотрел на меня с укором. «Ты обидела маму». Да, Андрей. Я обидела твою маму. Я посмела забрать у неё ключ от своего дома. Какой ужас.
Кульминация наступила в одни из августовских выходных. Погода стояла чудесная, тёплая и солнечная. Несмотря на всё, что произошло, я решила сделать последнюю попытку. Попытку вернуть себе хотя бы часть своего пространства. Я решила устроить праздник. Наш с Андреем юбилей — пять лет со дня свадьбы. Я сказала ему, что хочу провести этот день только вдвоём. На нашей даче. Без гостей. Без мам.
Андрей неожиданно легко согласился. Может, он тоже устал от напряжения. Может, почувствовал, что мы отдаляемся.
Я приехала на дачу в пятницу одна, чтобы всё подготовить. Купила его любимое вино, продукты для романтического ужина. Расставила на террасе свечи. Включила нашу музыку. Впервые за долгое время дача снова показалась мне моей. Тишина не давила, а убаюкивала. Я ходила по участку и улыбалась. Вот мой дом. Мой.
И тут мой взгляд упал на дальний угол сада. На то место, где росла старая, раскидистая яблоня. Она была здесь, когда мы только купили участок. Кривая, поросшая мхом, но каждую осень она давала невероятно сладкие, ароматные яблоки. Моя бабушка называла такие «божьими». Эта яблоня была для меня символом этого места. Связью с прошлым, с чем-то настоящим.
Яблони не было.
На её месте чернел свежий, уродливый пень. Вокруг валялись щепки и мелкие ветки.
Воздух будто выкачали из лёгких. Я медленно пошла туда, не веря своим глазам. Ноги были ватными. Нет. Нет, этого не может быть. Она не могла.
Я подошла к пню. Кора была свежей, срез гладким. Пахло свежей, убитой древесиной. Я опустилась на колени и провела рукой по этой ране на теле моего сада. Внутри меня что-то оборвалось. Окончательно и бесповоротно.
Скрипнула калитка. Я не обернулась. Я знала, кто это.
— Ниночка! А ты уже тут! — голос Тамары Павловны был бодрым и радостным. — Я тебе сюрприз приготовила! Решила от этой старой коряги избавиться. Она же только тень давала и весь вид портила. И яблок с неё — кот наплакал. Мы с соседом дядей Васей её за час убрали! Теперь здесь светло, просторно! Можно клумбу красивую разбить. Пионы посадить. Представляешь, как будет здорово?
Она стояла надо мной, сияя от гордости за проделанную работу. Она ждала благодарности.
Я медленно подняла голову и посмотрела на неё. Слёз не было. Была только звенящая, ледяная пустота внутри. Я смотрела на её улыбающееся лицо, на её руки, всё ещё в древесной трухе, и видела перед собой не человека. А стихийное бедствие. Разрушительную силу, которую невозможно остановить уговорами.
— Кто… — мой голос был хриплым, чужим, — кто дал вам право?
Улыбка сползла с её лица. Она нахмурилась.
— Что значит «право»? Я же для вас стараюсь! Для общего блага! Чтобы красиво было! Андрей тоже говорил, что она старая, только место занимает.
Андрей. Он тоже говорил.
В этот момент на дачу въехала его машина. Он вышел, улыбаясь, с букетом цветов.
— Привет, любимая! С праздником нас! О, а мама уже здесь? Мам, привет!
Он увидел меня, стоящую на коленях у пня, и осекся. Букет выпал из его рук.
— Ой… А вы… вы уже увидели? — он растерянно посмотрел то на меня, то на мать. — Нин, ты только не ругайся. Мама права, она действительно была старая… Мы хотели как лучше…
Я встала. Отряхнула с колен землю. И посмотрела на них двоих. На своего мужа и его мать. Они стояли рядом, такие похожие в своём растерянном непонимании. В своём искреннем убеждении, что они творят добро.
— Собирайте вещи, — сказала я тихо. Не было ни крика, ни истерики. Просто два слова, холодные, как срез мёртвого дерева.
— Что? — не понял Андрей.
— Я сказала, собирайте свои вещи. Оба. Вон та рухлядь с террасы, — я кивнула в сторону шифоньера. — И кастрюля с борщом. И халат. Всё, что вы считаете своим. И уезжайте.
Тамара Павловна ахнула и схватилась за сердце.
— Да как ты смеешь! Сына против матери настраиваешь! Из его же дома выгоняешь!
— Это не его дом, — отрезала я. — И уж точно не ваш. Это мой дом. И я устала, что вы его разрушаете.
Андрей подбежал ко мне, схватил за плечи.
— Нина, опомнись! Что ты говоришь? Ты выгоняешь мою мать? Из-за какого-то дерева?
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Не из-за дерева, Андрей. Из-за тебя. Потому что тебя здесь нет. Есть только мамин сын, который готов растоптать всё, что мне дорого, лишь бы ей было «хорошо». Уезжай. Пожалуйста.
Я отстранилась от него и пошла в дом. Я слышала, как за спиной причитает свекровь, как растерянно и зло что-то бормочет Андрей. Но мне было всё равно. Внутри меня выжгли всё дотла. Больше не было больно.
Они уезжали в звенящей тишине. Тамара Павловна демонстративно хромала, держась за сердце и бросая на меня полные ненависти взгляды. Андрей молча грузил в машину их вещи — старый шифоньер, который они вдвоём еле вытащили с террасы, какие-то мешки, банки. Он ни разу не посмотрел в мою сторону. Перед тем как сесть в машину, он остановился.
— Я не думал, что ты такая жестокая, — сказал он глухо. — Это моя мать.
— А я твоя жена, — ответила я, стоя на крыльце. — Или была ею.
Он сел в машину, и она, взвизгнув шинами по гравию, скрылась за поворотом. Я осталась одна. Тишина, которая опустилась на дачу, была оглушительной. Она не приносила облегчения. Она давила. Я зашла в пустой дом, села за стол, на котором так и не зажглись праздничные свечи, и просто сидела, глядя в одну точку. Я не плакала. Слёз не было. Было только ощущение огромной, зияющей дыры на том месте, где пять лет была моя жизнь.
На следующий день я начала генеральную уборку. Это было похоже на какой-то ритуал. Я выгребала всё, что напоминало о ней. Выбросила аляповатую клеёнку. Сняла безвкусные занавески. Каждый предмет, к которому она прикасалась, казался мне чужеродным, ядовитым. Под вечер, разбирая старый комод на веранде, куда она любила складывать разный хлам, моя рука наткнулась на плотную папку. Она была засунута глубоко за ящик. Любопытство пересилило усталость.
Я открыла папку. Внутри лежали какие-то бумаги. Я начала читать и кровь застыла у меня в жилах. Это были не просто бумаги. Это был подробный план строительства на моём участке. План небольшого, но полноценного зимнего дома. С двумя комнатами, кухней и санузлом. Проект был заказан в архитектурном бюро, на нём стояла дата двухмесячной давности. А под планом лежала ксерокопия… ксерокопия дарственной. Проект документа, по которому мой муж, Андрей, дарит своей матери, Тамаре Павловне, две сотки земли — ровно тот угол участка, где росла старая яблоня. Где теперь был пустырь.
Меня затрясло. Это был не просто произвол. Это была не просто «забота». Это был холодный, расчётливый план. Тамара Павловна не просто хотела хозяйничать. Она собиралась поселиться здесь. Построить себе дом на моей земле. А спиленная яблоня была не прихотью, а первым шагом по расчистке территории для строительства. И Андрей… он знал. Он не мог не знать. Они действовали вместе, за моей спиной.
Я опустилась на пол, прижимая к груди эту папку. И вот тогда я заплакала. Горько, навзрыд. Не от обиды. От предательства. Оно было таким тотальным, таким продуманным, что казалось нереальным. Все эти «хотела как лучше», «ты преувеличиваешь», «это же мама» — всё это было ложью. Ширмой, за которой они вдвоём готовили захват моего мира.
Телефонный звонок вырвал меня из оцепенения. Это был Андрей. Я долго смотрела на экран, потом всё-таки ответила.
— Нина, — его голос был тихим, почти виноватым. — Маме плохо, давление подскочило. Ты поступила ужасно. Может, мы всё-таки поговорим? Может, ты извинишься?
Я слушала его, и смех застрял у меня в горле. Извиниться?
— Андрей, я нашла папку, — сказала я ровно.
На том конце провода повисла тяжелая тишина. Долгая, оглушительная.
— Какую папку? — наконец выдавил он, но голос его дрогнул.
— Не притворяйся. Папку с планом дома. И проектом дарственной. На две сотки моей земли. В том самом углу, где ты помог маме спилить мою яблоню.
Он снова замолчал. Я слышала его тяжёлое дыхание.
— Это… это мама придумала, — пролепетал он. — Она сказала, что ей одной в городе одиноко. Что она хочет быть поближе к нам, помогать… Я не думал, что всё так получится. Я хотел тебе сказать… потом.
— Потом? — переспросила я. — Когда? Когда бы вы уже залили фундамент? Или когда бы она уже переехала?
Он молчал. Ему нечего было сказать.
Я провела на даче ещё неделю. Одна. Я каждый день выходила к пеньку от яблони. Он больше не казался мне уродливой раной. Он стал символом моего освобождения. Я смотрела на него и понимала, что эта мёртвая древесина спасла меня. Она вскрыла тот гнойник лжи и манипуляций, который отравлял мою жизнь.
Я убрала с участка последний мусор, оставшийся после них. Выкорчевала сорняки, которые Тамара Павловна называла «полезными травами». Я вернула на окна свои льняные шторы, и дом сразу стал дышать по-другому. Он снова стал моим.
Андрей больше не звонил. Думаю, он понял, что говорить не о чем. Я подала на развод через месяц. Раздел имущества был простым — делить было почти нечего. Дача была моей. И только моей.
Иногда, вечерами, сидя на крыльце с чашкой чая, я думаю о нём. Он не плохой человек. Наверное. Он просто… не мой. Он мамин. Он так и не вырос из коротких штанишек послушного сына, который всегда знает, что мама права. А я не хотела быть на вторых ролях в своей собственной жизни.
Я обвела взглядом свой маленький мир. Тихий, уютный, залитый мягким светом заходящего солнца. В углу сада, там, где раньше был уродливый пень, теперь рос саженец новой яблони. Маленький, тоненький, но упрямо тянущийся к небу. Я посадила его сама. И я знала, что через несколько лет он даст свои первые, по-настоящему мои яблоки.