Длинный коридор у покоев валиде султан был наполнен полутенями и запахом ладана; на стенах висели ковры, приглушавшие шаги, и только тихое эхо шагов нарушало тишину. Бану хатун подошла к дверям, остановилась на мгновение, будто прислушиваясь к биению сердца дворца, затем, с легкой самонадеянной улыбкой и едва заметным блеском в глазах, вслух бросила: «СКОРО ЭТИ ПОКОИ БУДУТ МОИМИ».
Слова отозвались по коридору, как камешек, брошенный в тихую воду — тонкий, но понятный звук амбиций. В её тоне чувствовалась не только дерзость, но и расчёт: заявить вслух, чтобы укрепить надежду и, возможно, посеять ощущение неизбежности.
Джафер ага услышал это по соседнему проходу. Главный ага евнухов, который много лет служил при валиде Эметуллах султан, огляделся, и лицо его потемнело. Он подошёл к Бану хатун ровно и без суеты — в его походке было и предупреждение, и спокойная угроза, у которой в храме власти своя логика. Его голос был твёрд:
— Хатун, эти покои — Валиде Эметуллах султан. Держи язык при себе, если жизнь тебе дорога. То, что ты беременна от нашего повелителя не дает тебе право так говорить.
Бану хатун нахмурилась; в её ответе слышалась и обида, и нежелание уступать:
— Кто же не мечтает о лучшем? Я — при султане, и что неправильно в том, что я хочу лучшего места для себя и моих будущих детей?
Джафер ага шагнул ближе, глаза его сверкнули как у человека, который видел слишком многое:
— Мечтать — одно. Говорить вслух — другое. Много было девушек, что мечтали о тех самых покоях. Кто теперь в старом дворце, кто — уже на дне Босфора. Не забывай, откуда начинается и куда могут привести твои амбиции.
В этой фразе был и намёк, и урок: двусмысленность судьбы женщин, чья жизнь зависела от власти и прихоти; и напоминание о том, что дворцовые интриги порой решаются тихо и бесповоротно. Бану на миг стала серьезнее, но в её взгляде всё ещё мерцала решимость — либо она отступит, либо пойдёт дальше, осознавая цену возможного шага.
Джафер ага еще раз вглянув на Бану хатун, развернулся и уверенной походкой зашагал по коридорам дворца.
Бану хатун фыркнув на него, гордо скинув голову, неспешными шагами зашагала по гарему.
За низким столом в главных покоях дворца в Эдирне царила тихая, почти домашняя атмосфера: солнце позднего послеобеда просачивалось через тонкие занавеси и ложилось полосами на большой ковер, а на столе стояли чаши с рисом, тушёным мясом и тарелки с кислыми огурцами и инжиром — простая, но сытная еда, которой в столице не всегда удавалось насладиться в тишине. Воздух в комнате был прохладен и сух, в нём чувствовалась свежесть за городской чертой — то, о чём говорила Валиде Эметуллах султан.
Эметуллах султан сидела во главе, её лицо светилось мягкой улыбкой воспоминаний. Рядом — дочь Хатидже султан, внимательная и задумчивая; по обе стороны от нее— шехзаде Махмуд и шехзаде Осман: первый — сдержанный, с тихим взглядом, второй — молчаливее, но с детской непосредственностью.
Эметуллах султан осторожно взяла чашку чая и, глядя на дымку за окном, сказала так, как будто обращалась в первую очередь к себе:
— В Эдирне воздух иной, Хатидже. Он мягче, чище… здесь легче дышать. С твоим отцом, покойным султаном Мехмедом, мы любили бывать здесь именно ради этого — не столько укрыться от столичной суеты, сколько позволить душе отдохнуть.
Хатидже султан кивнула, губы её дрогнули в жалобной улыбке:
— Матушка, здесь действительно спокойнее. Никаких интриг, казней, и мне здесь нравится.
Шехзаде Осман, дождавшись, пока взрослые закончат разговор, подался вперёд на подушке и, заглянув в глаза бабушке, попросил, словно говоря о маленьком чуде:
— Валиде, можно нам ещё чуть-чуть побыть в Эдирне? Пожалуйста. Здесь я могу гнаться за птицами и слушать, как шепчет ветер. Пусть будет ещё один день, два дня. Я бы даже жить здесь остался.
Эметуллах султан улыбнулась и чуть прикоснулась к его руке — жест хозяйки и одновременно бабушки:
— Ах, Осман, ты помнишь всё то, что действительно важно. Я не стану спорить с твоим желанием. Но помни: и здесь, и в столице — наши обязанности одинаково реальны. Мы не уходим навсегда; мы лишь позволяем себе паузу. Пусть это будет ещё один день — и мы вернёмся, когда придёт пора.
Шехзаде Махмуд, который слушал молча, вставил тихо, но рассудительно:
— Пусть будет так, валиде. В Эдирне нам хорошо.
Эметуллах султан легонько рассмеялась — смех её был тих и уверенный:
— Договорились. Воздух этой земли поймёт нас, если мы вернёмся с ясной головой. А пока — ешьте, смейтесь и слушайте ветер. Он хранит старые истории от моего супруга Мехмеда, и мне приятно их вспоминать вместе с вами.
Разговор перешёл в лёгкие истории о давних прогулках и мелочах, которые в столице казались утраченной роскошью: прогулки по садам дворца, звучание птиц на рассвете.
Кабинет великого визиря Нумана-паши был уложен бумагами и свитками; за массивным столом горела лампа, отбрасывая тёплый круг света на лицо визиря — спокойное и собранное. В дверь постучали — и вошёл Музафер-паша: лицо его было напряжено, шаги быстры. Поклонившись великому визирю, он сказал:
- Паша, хранитель султанских покоев Ибрагим произвёл перестановки — сменил агу янычар и поменял во дворце несколько евнухов. Янычары шепчутся; части, что были при старом аге, недовольны и отказываются выполнять мелкие распоряжения. Люди боятся, что это — не просто перестановка, а начало политической чистки.
Нуман-паша медленно сложил пальцы, взгляд его был рассудителен:
— Музафер ага, ты прав — перемены всегда рождают бунты, мятежи, недовольства. Я уже осведомлен о проделках этого безумца. Но помни: эти шаги совершены с позволения султана Ахмеда. Есть риск, что открыто против Ибрагима вставать — значит идти против воли султана. Нам нужно действовать тонко.
Музафер ага нахмурился:
— И всё же, состояние порядка важнее личной воли одного придворного. Если янычары начнут протестовать, их можно задобрить обещаниями, но это временно. Нужен план: вернуть спокойствие и показать, что изменения — во благо порядка, а не месть.
Нуман паша кивнул:
— Мы не должны поддаваться панике, но и не закрывать глаза. Завтра я созову тайный совет с несколькими доверенными пашами — обсудим меры. Но предупреждаю: любые открытые угрозы против Ибрагима могут обернуться плохо.
Музафер ага вздохнул, но в его голосе было и смягчение:
- Я не хочу, чтобы кровопролитие началось из-за амбиций одного придворного. Паша, Вы же знаете, что Ибрагим сам предложил все это повелителю. Повелитель доверяет ему.
Нуман паша встал, завершая встречу:
— Действуй тихо и быстро. Я подготовлю черновик распоряжения и созову людей, которым можно доверить эти переговоры. И — Музафер, не забывай: нам надо удержать и порядок, и лицо султана. Власть, которая начинает шататься изнутри, падает громче, чем та, которую бьют извне.
Музафер, улыбнувшись слабой благодарной улыбкой, покинул кабинет, а Нуман остался у стола, глядя на линию на бумаге: решение требовало баланса — между лояльностью к трону и необходимостью поддержать спокойствие в столице. Он знал, что следующий ход должен быть точен и незаметен, чтобы не разжечь пожар, который мог бы сжечь не только придворные амбиции, но и сам трон.
Кабинет был тускло освещён лампой; свитки и книги лежали разбросанными, как знаки недавней работы. Нуман-паша встал со стула, когда вошёл Ибрагим, и встретил его взглядом, в котором жгла не просто раздражённость, а чувство оскорблённого достоинства. Ибрагим поклонился — чинный жест, привычный во дворце — но ещё до того, как глаза успели смягчиться, Нуман шагнул к нему и, не сдерживая гнева, сказал холодно и режуще:
— Что за дерзость, Ибрагим? Кто ты такой, чтобы распоряжаться, кого и на какую должность ставить? Эти назначения — не твоя прерогатива. Ты вмешиваешься в порядок, который держится на законах и на уважении к власти.
Ибрагим остался стоять прямо, не показывая ни смущения, ни страха; в его лице читалась спокойная уверенность, как у того, кто привык действовать быстро и решительно:
— Милостивый паша, мои действия продиктованы необходимостью. Я действовал ради безопасности повелителя и двора. Чистка— это меры предосторожности; я полуил позволение от самого повелителя.
Нуман сдвинул брови, голос его стал еще тверже:
- Я великий визирь этой Империи и только я могу менять людей с позволения повелителя.
Ибрагим хитро улыбнувшись ответил:
- Но, однако наш повелитель мне дал такие указания, паша. Если что то не нравится, то скажите об этом повелителю.
Нуман паша сдерживал себя, он сжал кулаки в гневе и гневными глазами смотрел на Ибрагима.
Низкая комната в покоях султана была освещена мягким светом ламп; запах апельсиновых цветов и свежего шёлка смешивался с древесным ароматом дымящихся брикетов. Султан Ахмед сидел на диване, опираясь на подушку, в простом, но собранном виде — не формально, а как человек, который хочет поговорить по‑человечески. Рядом, на лёгкой тахте, была Бану хатун: живот уже заметен, движения ребёнка иногда обозначались лёгким вздрагиванием, и это добавляло разговорам особую серьёзность и трепет.
Султан Ахмед посмотрел на неё с вниманием, в голосе слышалась одновременно забота и то, что привыкли называть государственным тоном:
— Как ты себя чувствуешь, Бану? Спокойно ли ребёнку в тебе? Я хочу знать не только о делах армии и совета, но и о том, как ты.
Бану, придерживая рукой живот, улыбнулась тихо, но в её взгляде проскальзывала задумчивость:
— Повелитель, наш ребёнок шевелится, и это ободряет. Но я тревожусь — не столько за себя, сколько за то, что может случиться здесь, в дворце. Ветер перемен силён; люди склонны плести сети вокруг тех, кто близок к трону. Я прошу лишь одного — чтобы Вы берегли нас.
Султан Ахмед вздохнул и слегка нахмурился. В его ответе слышалась не только нежность, но и понимание ответственности:
— Я знаю, что двор полон глаз и слухов. Нынешние перестановки...Но ты важна мне, и ребёнок в тебе — тоже. Я позабочусь о вашем спокойствии. Скажи, чего ты боишься больше всего?
Бану задумалась: в её словах переплетались личный страх и расчёт:
— Бояться можно многого: интриг, ядов, того. Но ещё я боюсь, что, появившись на свет, ребёнок станет фигурой в чужой игре. Я хочу, чтобы наш шехзаде был в безопасности.
Султан Ахмед мягко улыбнулся, и в этом была уверенность правителя:
— Я не позволю, чтобы так с ним поступили. Не волнуйся, твою еду проверяют на яды. Уничтожу любого, кто осмелится тебя обидеть. Я намерен сделать всё, чтобы вы чувствовали себя в безопасности. Я прикажу, чтобы твои покои были крепко охраняемы и чтобы вокруг тебя не было лишних людей.
Бану кивнула, глаза её блеснули благодарностью:
— Спасибо, повелитель.
Султан слегка наклонился вперёд, прикоснулся к её руке:
— Ты не одна. Те, кому я доверяю, будут рядом. Но знай: ты для меня больше, чем символ — ты человек, которого я хочу защитить.
Она положила голову ему на плечо на мгновение, и в этой сцене — простом жесте — было больше обещаний, чем в официальных письмах: обещаний защиты, человеческой близости и тихой надежды на то, чтобы новый член семьи появился в мире, где его ценили бы не только за происхождение, но и за сам факт жизни.