Елена остановилась у калитки своей дачи, чувствуя, как осенний воздух, пропитанный запахом прелой листвы и далёкого дыма от костров, обволакивает её плечи лёгким, но настойчивым холодом, словно пальцы забытой тени, тянущейся из прошлого. Дом, унаследованный от тёти Веры — той самой, что была ей вместо матери после ранней кончины родителей, — стоял на краю леса, где кроны берёз, пожелтевшие, как страницы старой книги, шелестели под порывами ветра, шепча о времени, что стирает следы, но не стирает боль. Стены из потемневшего бревна, покрытые тонким слоем мха, словно шёлковым налётом забвения, хранили эхо тихих вечеров: треск камина, где поленья вспыхивали золотыми искрами, тихий плеск реки за оврагом, напоминающий биение сердца земли, и аромат яблок, падающих с веток с глухим, сочным стуком, что эхом отдавался в душе, как напоминание о бренности. Елена приезжала сюда каждую осень, оставляя в городе свою крохотную квартиру и работу в архиве, где дни сливались в поток пожелтевших бумаг, полных чужих судеб, — чтобы здесь, в этой тишине, сложенной из шорохов листвы и далёкого лая собак, найти себя, укрытую от мира, что давил на неё своей суетой, как тяжёлый камень на хрупкий цветок.
Она любила дачу за её отрешённость, за то, как вечерний свет, пробиваясь сквозь кроны, ложился на пол мягкими бликами, словно ласковые пальцы воспоминаний, касаясь старого комода с потрёпанными ручками, прохладными на ощупь, и полок, заваленных книгами тёти, чьи страницы пожелтели, как осенние листья, храня в себе ароматы былых дней — пылью веков, сухими травами и лёгкой горечью чая. Елена работала архивариусом — скромной, но тихой, где часы текли медленно, как река в её саду, — и каждую пятницу уезжала сюда, оставляя позади гул трамваев, что ревели, словно раненые звери, и толпу, чьи взгляды скользили по ней равнодушно, как дождь по крыше. Но в этот раз, подъезжая по ухабистой дороге, где колёса вязли в грязи, она услышала смех — громкий, разудалый, перекрывающий шелест дождя по листве, как удар грома в тихую ночь. Сердце её сжалось, как осенний лист под первым морозом, предвещая трещину в хрупком равновесии её мира.
Калитка была распахнута настежь, а во дворе царил разгул, подобный ярмарке в разгар сельского праздника. Её двоюродная сестра Ирина, с которой они не виделись четыре месяца, расставила на веранде столы, заставленные бутылями вина, бутылями самогонки и блюдами с закусками, от которых веяло чесноком, укропом и жирным дымом. Муж Ирины, Фёдор, — коренастый, с румяным лицом, — раздувал мангал, и дым стелился над садом густыми волнами, пачкая воздух смрадом угля и специй. Дети — пятеро шумных проказников, от мала до велика, — носились по грядкам, топча поздние хризантемы, вырывая яблоки с деревьев, что падали на землю с сочным хрустом, разбиваясь о корни. Подруги Ирины — яркие, в цветастых платьях с глубокими декольте, с накрашенными губами и звонкими голосами — хохотали над байками, а из открытого окна дома гремела музыка, грубая и ритмичная, словно удары молота по наковальне, заглушая пение птиц в лесу и плеск реки за оврагом.
Елена вышла из машины, чувствуя, как холодный осенний ветерок проникает под куртку, а чужая суматоха обволакивает её, как дым от костра, что жжёт глаза и горло. Она стояла у порога, сжимая в руках сумку с книгами, и смотрела, как один из мальчишек, весь в грязи, забрался на старую вишню, рискуя сломать сук, что скрипел жалобно под его весом, подобно старой двери в заброшенном доме.
— Леночка! Родная! — Ирина подбежала, обнимая сестру так крепко, что от неё пахнуло вином, духами и потом. Её щёки пылали румянцем, глаза искрились от возбуждения. — Наконец-то! Мы тебя заждались! Фёдор шашлык маринует, а девчонки салаты нарезали. Дети в восторге от твоего сада — столько простора для игр!
Елена отстранилась, пытаясь улыбнуться, но губы её едва шевельнулись, словно замёрзшие в осеннем холоде. Она окинула взглядом разорённые клумбы, где цветы лежали примятые, как после бури, на бутылки, разбросанные по траве, и дым, что клубился над кронами, застилая вид на реку, чьи воды теперь казались далёкими, как воспоминание.
— Ира, вы же говорили, что заедете на день. Погуляете тихо, — произнесла она тихо, стараясь не повышать голос, но в каждом слове сквозила нотка боли, как трещина в старом фарфоре, что вот-вот разлетится на осколки. — А это... это уже пиршество какое-то.
— Ой, ну что ты, Лен! — Ирина отмахнулась рукой, её браслеты зазвенели, как колокольчики на ветру, но в этом звоне была фальшь, как в её улыбке. — Мы просто решили отметить мой юбилей по-настоящему! В городе теснота, шум, а здесь — простор, воздух! Ты не против? Это же семейное!
Елена молча прошла в дом, где в гостиной, среди её книг с пожелтевшими страницами, пропахших пылью веков, и фотографий в потемневших рамках, валялись куртки гостей, пропитанные табаком и потом, а на столе громоздились тарелки с остатками еды, от которых веяло кислым запахом маринада, смешанным с ароматом её любимого чая, что стоял нетронутым в термосе. Пол был усеян крошками, листьями, принесёнными с улицы, и грязными следами ботинок. Она поднялась по скрипучей лестнице в свою комнату на втором этаже, села на кровать, покрытую выцветшим покрывалом с узором из полевых цветов, и уставилась в окно. Там, в саду, Фёдор переворачивал мясо на решётке, дети кричали, подруги Ирины хохотали, поднимая бокалы. Её дача, её святилище, превращалась в чужой карнавал, где каждый смех резал по сердцу, как нож по нежной ткани осеннего листа.
Вечер опустился на сад тяжёлым покрывалом из серого неба, пропитанным запахом жареного мяса, чеснока и дыма, что стелился над кронами, как призрак былого уюта. Дождь начал моросить, стуча по крыше, словно пальцы нетерпеливого гостя, но это не охладило пыл компании. Елена спустилась вниз, чтобы не показаться негостеприимной, и села за стол на веранде, где свет фонарей отбрасывал длинные тени на лица гостей, делая их похожими на маски в театре теней. Каждый тост — за здоровье, за удачу, за любовь — сопровождался звоном бокалов и взрывами смеха, что эхом отдавались в её груди, вызывая глухую боль, как удар в солнечное сплетение. Ирина сидела во главе, размахивая руками, её голос перекрывал музыку, рассказывая байки из молодости, преувеличивая детали, как художник, добавляющий лишние мазки на холст, чтобы скрыть пустоту. Фёдор наливал всем, его глаза блестели от выпитого, а дети носились вокруг стола, пачкая скатерть соками и соусами, оставляя липкие следы на деревянных перилах, что скрипели под их пальцами, как старые суставы.
— Лена, ну выпей с нами! — Ирина подвинула ей рюмку, её пальцы, унизанные кольцами, дрожали от возбуждения, а ногти, покрытые ярким лаком, сверкали в свете лампы. — Это же праздник! Твой дом — идеальное место для таких посиделок! Помнишь, как в детстве мы с тётей здесь гуляли?
Елена взяла рюмку, но вино обожгло горло, как уксус, и она поставила её обратно, чувствуя, как внутри всё сжимается от воспоминаний, что нахлынули внезапно, как волна в реке за оврагом. Тётя Вера любила тишину — вечера у камина с книгой, прогулки по лесу, где каждый шаг был молитвой природе, где воздух был чистым, как первый снег. А теперь... Она молча встала, начала убирать пустые бутылки, подносить новые тарелки, мыть посуду в раковине, где вода текла холодная, как слёзы, и пахла железом от старых труб. Гости не замечали её усилий, продолжая шуметь, а Ирина лишь бросала: "Лен, ты ангел!"
Ночь принесла временное затишье, но сон не шёл. Елена лежала в своей комнате, слушая храп Фёдора из зала, шорохи в саду, где кто-то из гостей курил, выдыхая дым в ночной воздух, и далёкий плеск реки, что теперь казался насмешкой над её усталостью. Утром проснулась от криков детей — они носились по дому, топая по скрипучим половицам, как маленькие барабаны, выбивая ритм чужой жизни в её стенах. Валентина Ивановна потребовала завтрак:
— Елена, омлет, как я люблю — с перцем.
Елена приготовила, но омлет подгорел, дым заполнил кухню, едкий и густой, как обида. День тянулся: гости пили кофе, болтали, дети разбили вазу — ту, что тётя дарила на свадьбу, её осколки блестели на полу, как слёзы в лунном свете. Ирина отмахнулась: "Пустяки, отчищается!"
На третий день нервы лопнули, как перетянутая струна гитары. Утром Елена увидела счёт за продукты — огромный, оплаченный её картой, которую Дмитрий взял "на всякий случай". Вечером снова стол, вино, шум. Соня заперлась в своей комнате — теперь занятой чужими, — плакала тихо, её всхлипы проникали сквозь стены, как капли дождя.
Елена вышла на кухню, где Валентина Ивановна мыла посуду, напевая старую песню.
— Валентина Ивановна, — сказала Елена тихо, но твёрдо, как корни дуба, впивающиеся в землю. — Это моя квартира. Я устала от вашего нашествия.
Свекровь повернулась, её руки в пене, глаза сузились.
— Наглая ты стала, Елена. Мой сын здесь живёт!
— "Наглая"? Нет, просто устала молчать. Теперь говорю вслух — и всё моё останется моим.
Алексей вошёл, услышав голоса.
— Соня, мама не хотела...
— Хотела, — отрезала Елена, чувствуя, как слова выходят, освобождая грудь от груза. — Собирайте вещи. Такси уже в пути. Чао!
Гости замерли. Ирина запротестовала, дети заплакали, но Елена стояла прямо, её глаза горели холодным огнём. Такси подъехало. Чемоданы загрузили, двери хлопнули. Квартира вздохнула тишиной.
Елена обняла Соню, девочка прижалась, её слёзы высохли. Дождь за окном утих, оставив чистый воздух. Всё моё — осталось моим.
— Что стряслось? — возникла жена в коридоре, сжимая в ладонях планшет.
— Повторяю, у меня потрясающие новости! — не унимался он.
— В самом деле? И какие же? Наконец-то нашёл себе занятие? — приподняла она левую бровь в сомнении.
— Нет, не в этом суть! Ты вечно о работе да о работе? К нам нагрянут гости через две недели! — сиял Алексей.
— Неужели? И кто же? — с ноткой недоверия к ликованию мужа осведомилась Мария.
— Мой братец с домочадцами! — продолжал восторгаться Алексей, не замечая недовольной мины на лице жены.
— Хм... Вот как? И они всей толпой прикатят, да?
— Само собой! А ты думаешь, они шалопаев оставят одних дома? Ни за что! Все разом! Только вот как мы их всех разместим? — внезапно озаботился он. — Ничего, в тесноте, да не в обиде!
— Ты в уме? Они ещё и заночуют у нас?
— Что за странные расспросы, милая? А где им ещё остановиться? Это же Иван с супругой и детьми! Мой родной брат не станет ютиться где попало, когда направляется ко мне в гости! — заявил Алексей, переполненный необъяснимой гордостью.
— И надолго они заглянут?
— На пару-тройку недель! В зависимости от того, когда его выдернут с отдыха! Ты же в курсе, я тебе рассказывал, что его часто отзывают из отпуска, если возникают поломки на объекте, где он трудится! Так что готовься принимать компанию!
Мария так и застыла с недовольным выражением, в то время как Алексей носился по квартире как на пожаре, уже мысленно распределяя, где и как поселит брата с женой и четырьмя потомками...
Иван, брат Алексея, собирался навестить их всего в четвёртый раз. В прошлый приезд у него был лишь один ребёнок, и тогда он с супругой оставили девочку у бабушки на две недели, чтобы самим отдохнуть, поскольку родительство их вымотало, особенно вначале... Теперь же, когда бабушки не стало в живых и некому было присмотреть за четырьмя шалопаями, они, как осознала Мария, тащили всю ораву с собой.
Мария и Алексей жили в пятикомнатной квартире, которая перешла к ней по завещанию от бабушки, как единственной и любимой внучке, которая с детства обожала проводить с ней время. Она привила ей любовь к кулинарии. С девятилетнего возраста Мария почти каждые выходные приезжала к бабушке, чтобы вместе печь пироги или пробовать новые рецепты, которые она ей подсовывала. Когда её не стало, Мария долго горевала, потому что её страсть к готовке больше никто так не разделял; родители её не понимали, для них она была, как и бабушка, — чужой в семье. И родители сильно злились, что она, мать матери Марии, оставила свою квартиру не ей, как единственной дочери, а внучке.
Марии тогда стукнуло шестнадцать, через пять месяцев должно было исполниться семнадцать. И её мать негодовала от этого ещё сильнее, потому что даже в роли опекуна не могла распоряжаться имуществом, завещанным её ребёнку. А когда Мария отвергла предложение матери реализовать квартиру бабушки вместе с её обширной кулинарной библиотекой, где имелись редкие издания рецептов, которые бабушка Марии собирала всю жизнь, то она лишила дочь-студентку финансовой поддержки, пока та училась. Она также выгнала её из дома, заявив, что если у неё есть где поселиться, пусть валит туда и не занимает место.
С тех пор прошло четырнадцать лет, и за это время Мария ни разу не навестила родителей. Обида на мать хоть и притупилась, но всё ещё теплилась в ней, да и на отца тоже, потому что, когда мать её изгоняла, он стоял и смотрел на всю эту сцену, словно на театральное представление, ему ещё не хватало попкорна для полного антуража.
Марии пришлось взять академический отпуск, а потом перевестись на заочное обучение и найти подработку, чтобы было на что жить, чем оплачивать расходы за оставленную ей квартиру, покрывать учёбу...
Через девять лет после всего этого, пока она ещё училась и уже работала в одной престижной кулинарной студии на фрилансе, она повстречалась с Алексеем. Он сначала полностью очаровал её. Был невероятно заботливым, на каждое свидание с ней приходил с подарком, не всегда купленным, иногда просто сорванным цветком с клумбы. Всё это ей льстило, напоминая романтические сюжеты из её любимых кулинарных историй. Тогда он трудился продавцом в гастрономе, но Мария не сразу поняла, что о готовке её будущий муж знает лишь то, что блюда можно использовать для быстрого перекуса, когда нет времени, а эксперименты... Это было не его.
Но, разобравшись в этом, Мария решила, что под её влиянием Алексей тоже увлечётся кулинарией. Он перебрался к ней в один прекрасный день, они поженились ровно на двадцать седьмой день рождения Марии, Алексей ещё шутил по этому поводу, что теперь точно не забудет такую дату. А за этим последовало его увольнение из гастрономе, потому что, как выяснилось, он приворовывал деньги из кассы, только вот жене об этом он не сказал, поведал лишь, что не ужился с руководством.
С тех пор он сменил несколько работ, только вот ни на одной не задержался дольше шести-семьи месяцев. Из их жизни улетучилась вся романтика. Даже то, что Мария пыталась устроить для мужа, воспринималось как некая откупная, за которой неизбежно следовала ссора.
Радость у него теперь вызывали лишь приезды родственников и редкие, но яркие мужские собрания с друзьями. Мария не возражала против всего этого, потому что только тогда её супруг пребывал в хорошем расположении духа. Но и удовольствия ей это не доставляло, потому что, когда наведывалась родня мужа, ей так или иначе приходилось под них подстраиваться, ведь она же хозяйка...
В первый приезд Ивана и Татьяны, его жены, они прибыли без ребёнка. Мария разместила их в гостиной на семь суток. Они, правда, планировали задержаться дольше, но Ивана отозвали с отдыха. На этот раз они едут вшестером, и куда всех определить, женщина не имела ни малейшего понятия. Тем более она не очень ладила с детьми. А их было не один, а целых четыре в этот приезд. Двум, девочкам-близняшкам, было по шесть лет, а старшим — мальчикам — десять и восемь лет.
Мария так и застыла с недовольным выражением, в то время как Алексей носился по квартире как на пожаре, уже мысленно распределяя, где и как поселит брата с женой и четырьмя потомками...
— Слушай, Маша, давай Ивану с Татьяной отдадим на время нашу спальню? — предложил муж. — А то Татьяна жаловалась после прошлого визита Ивану, что у неё после нашего дивана в зале спина болит!
— Что ты несёшь? А на мою спину тебе, значит, плевать, да? — возмутилась Мария, захлопывая ноутбук.
— Ну... Нет, конечно... — немного растерялся Алексей. — Ладно, тогда давай они останутся на том же диване в гостиной, только купим надувной матрас, чтобы им было удобнее? — тут же предложил он.
— У тебя есть на это деньги?
— Нет, но я просто подумал, что...
— Что ты подумал? — снова выгнула в ожидании ответа мужа левую бровь Мария.
— Ой... Ничего! — уловил Алексей раздражение жены.
Пока Алексей продолжал метаться, как ужаленный, по квартире, его супруга вернулась в пятую комнату своего жилища. Здесь ещё её бабушка устроила замечательную кулинарную библиотеку, она ничего не меняла там, только добавила пару своих штрихов, превратив библиотеку ещё и в свой рабочий кабинет, поскольку трудилась дистанционно. Она продолжала работать в той же кулинарной студии, только теперь уже в штате, потому что получила диплом. Но трудилась она удалённо. Ей присылали разные рецепты неопубликованных шеф-поваров, на которые она должна была дать заключение, стоит ли их публиковать.
И таким образом постепенно кулинарная библиотека её бабушки пополнялась новыми изданиями, удачными и посредственными, в переплётах и с иллюстрациями, простыми и коллекционными.
Войдя в кабинет-библиотеку, она закрыла за собой дверь на ключ, чтобы дописать рецензию на рецепт, последний на сегодня. Но едва она вновь открыла ноутбук, как Алексей ворвался к ней.
— А шаловливых мы здесь у тебя поселим! Кира будет дремать в твоём раскладном кресле, а мальчишкам... Хм... Нужно что-то придумать, где парни будут почивать... — рассуждал он, снова сбив рабочий ритм жены.
— Вот уж нет! — решительно заявила Мария мужу.
— Что «нет»? — не понял он.
— Сюда даже ноги ни одного из детей не ступит!
— Это ещё почему?
— А ты не догадываешься, что ли? Это как кулинарный архив, и ты думаешь, что я пущу здесь мелких проказников без присмотра, чтобы потом найти поцарапанные и испачканные рецепты? НЕТ!
— А где им ещё спать тогда? — начал потихоньку закипать Алексей.
— С родителями пусть ночуют, мне всё равно!
— Ты в серьёз? Здесь будет пустовать целая комната, а Иван с женой и шаловливыми будут ВШЕСТЕРОМ тесниться в зале? Ты в своём уме вообще, Маша?
— Я-то да! А вот насчёт твоего ума я уже сомневаюсь! Причем не впервые!
— Ах вот как?
— Да, Алексей! — громко воскликнула супруга, вставая со своего раскладного кресла, на котором её муж хочет разместить на неопределённый срок свою племянницу.
— Слушай, никто твои рецепты и пальцем не тронет! Они никому, кроме тебя, и не нужны! Я вообще давно бы переделал эту комнату во что-то другое, если бы не твои вечные запреты! — выплеснул Алексей. — Нашу квартиру можно перестроить во что-то более удобное для приёма гостей, а ты упёрлась в какую-то ерунду, с которой только в кухню сходить можно или на пикник отправиться! — сказал он и вышел из библиотеки Марии.
Она же оставила ноутбук на кресле и направилась следом за мужем. Догнала его уже на кухне.
— Стой, дорогой мой... С чего это ты решил, что можешь командовать в моей квартире, как захочешь? Ты хоть что-то вложил, чтобы это стало НАШЕЙ квартирой? Нет! Вот и молчи! — яростно выпалила Мария.
— Да что бы я ни задумал, ты вечно меня осаживаешь! Я вообще диву даюсь, как ты мне здесь спать и дышать разрешаешь! — решил позлословить он.
— Да я вообще-то не про саму квартиру говорила, а про то, что ты, как тебя вышвырнули из гастрономе почти семь лет назад, так и ничего стоящего себе не нашёл! Ты совсем забыл, что у тебя есть жена, относишься ко мне в последние шесть лет, как к предмету! — кричала она. — Зато как кто-то из твоей родни намекает на приезд, так ты начинаешь стелиться перед ними ещё до того, как они переступили порог этой квартиры!
— А что, я должен их прогнать? Я вообще-то хочу, чтобы у них о нас с тобой остались самые тёплые воспоминания! Чтобы всем было уютно! А ты только о себе и думаешь!
— Конечно, я думаю о себе! Это моя квартира, и я не собираюсь быть здесь чужой!
— Да ты даже надувной матрас не хочешь купить для того, чтобы...
— Если твоей Татьяне что-то не нравится — она вместе с шаловливыми и Иваном может спокойно снять посуточно квартиру или найти какой-нибудь пансионат!
— А может, мы лучше избавимся или продадим твои рецепты в таком случае? Будет и выручка, и место! Комната хоть освободится, чтобы гостям было где устроиться!
— А может, ты в таком случае вместе с ними поселишься где-нибудь не здесь? А? — прикрикнула Мария на мужа. — А то ты слишком разошёлся в своих фантазиях о переделке моей квартиры и рецептов!
— Даже так?
— Даже так!
— А ничего, что это и моя квартира? И я имею полное право...
— Твоя? С чего бы это? То, что мы с тобой в браке, тебе не даёт абсолютно никаких прав здесь!
— Вот оно как? Тогда и оставайся здесь со своими бесчувственными рецептами, точно такими же, как и ты! — заорал Алексей.
Он, громко топая, направился в комнату, Мария не последовала за ним, потому что хотела немного отвести душу после ссоры. Минут через двадцать она увидела мужа с рюкзаком за плечами, который обувался у входа.
— И куда ты собрался? — не поняла она.
— Туда, где меня ждут! А не там, где в собственной квартире меня заставляют чувствовать себя, как в чужом доме!
— Так тебе есть куда пойти? Как интересно...
— Да! Есть! Не то что тебе! От тебя даже родители отказались... А я-то всё это время гадал, как же так? Родители не могут вот так, ни с того ни с сего, прервать общение с единственным ребёнком... Но знаешь, чем дольше с тобой живу, тем больше их понимаю!
— Ну и убирайся тогда отсюда! Можешь к ним ещё заглянуть! Я тебе адресок сейчас пришлю...
— Да мне вообще никакое напоминание о тебе больше не нужно! — выплеснул Алексей, а затем захлопнул входную дверь.
Мария осталась одна в оглушительной тишине опустевшей квартиры...
Более пяти месяцев об Алексее не было ни следа ни слуха. Поскольку он в то время нигде не работал, так, только иногда брался за разовые подработки курьером, она не знала, где его искать и что предпринять дальше, а на звонки он не отвечал, сбрасывал их.
Поначалу от волнений Мария даже трудиться не могла, все помыслы были о поисках мужа.
А потом, спустя шесть месяцев, когда она уже инициировала развод, потому что волнения сменились злостью и лёгким безразличием, его величество объявилось на пороге жены.
— Дорогая... Я так скучал по тебе... — потянулся обнимать Алексей к жене, как только она открыла ему дверь.
— Да? Что-то ты не думал об этом, когда я тебе звонила!
— Думал, конечно... Я просто был занят... — оправдывался он. — А ты что, замок сменила на двери? Зачем?
— Да сменила! Чтобы посторонние не могли сюда вломиться без моего разрешения!
— Посторонние? Это ты про меня, что ли? — удивился Алексей. — Я же твой муж!
— Надо было об этом вспоминать тогда, когда исчез на шесть месяцев, но никак не сейчас! — объявила Мария. — Что тебе надо? Зачем пришёл?
— Как зачем? Я же люблю тебя...
Мария расхохоталась в голос от такого заявления.
— Любишь? Ты? Как же ты можешь любить такую бесчувственную женщину, как я? — повторила она его слова.
— Да я тогда сгоряча просто ляпнул...
— Рада это слышать, только вот меня это всё больше не касается!
— Но, Маша...
— Иди туда, где был всё это время!
— Не могу...
— И почему же это? Выставили? Не пускают больше? — изобразила она беспокойство.
— Да там Ивановы дети набедокурили... И...
— Так твоя родня здесь была всё это время? Все шесть месяцев? И ты хотел их сюда впихнуть на такой срок? — ужаснулась Мария.
— Но я же не предполагал, что...
— Убирайся отсюда! Видеть тебя больше не желаю! — указала она на дверь.
— Мария...
— УБИРАЙСЯ! — завопила она, осознавая не только то, что его брат с семейством приехали на такой долгий срок, а ещё и то, что у её мужа есть какая-то другая женщина или была, ведь он же где-то жил и размещал свою родню.
— Но ты же моя жена... Любимая, прости, я исправлюсь...
— Я уже почти не жена тебе, иди к той «жене», что приютила тебя, и там каяться, а здесь ты больше не нужен!
— Ты что, запустила развод? — ошарашился Алексей.
— А ты не получал повестку? — опять наигранно заволновалась она.
— Зря ты это затеяла!
— Почему?
— Я отсужу у тебя половину твоей квартиры, и ты больше не будешь так радоваться! — злобно известил он.
— Ты в серьёз? Так вперёд? Я посмотрю, как ты, нигде не работающий человек, будешь отсуживать у меня моё же наследство! — усмехнулась она.
И пока Алексей отвлёкся на телефон, что зазвонил у него в кармане, она вытолкнула пока ещё мужа в приоткрытую дверь. Он ухватился за ручку с той стороны, пытаясь не дать ей её захлопнуть, но она всё же смогла запереть дверь, а потом пригрозила Алексею, что вызовет полицию, если он не уйдёт отсюда.
Угроза подействовала, он убрался, а точнее, убежал, испугавшись того, что его могут забрать в отделение.
С тех пор Мария встречала своего бывшего мужа несколько раз. Она, конечно, скучала по некоторым моментам их жизни, но не настолько, чтобы принять этого тунеядца обратно.
Но ей начали закрадываться мысли о том, что с ней действительно что-то не так, раз сначала родители от неё отвернулись, а потом муж повёл себя не лучше них. Только что именно не так понять она не могла...