История о том, как один человек может годами притворяться, что всё нормально — пока вдруг не понимает: нормально было только ему.
ЧАСТЬ 1. «Ну ты что, обиделась? Это же я так люблю!»
Наташа красилась и ненавидела свой свет в ванной.
Это был свет, который делает тебя на три года старше, на два килограмма тяжелее и на пять сантиметров ниже.
Но выбора нет: в их квартире свет везде был одинаково неудачный, будто лампочки ставил человек, который хотел бы, чтобы все чувствовали себя слегка несвежими.
Саша с дивана крикнул:
— Ты скоро там? Мы уже опаздываем минут на пять.
Она поправила тушь и, вместо ответа, вдохнула так, как вдохнуть может только женщина, которая решила выглядеть хорошо — не для чужих людей, а чтобы самой не хотелось сбежать от собственного отражения.
В гостях всё было обычно: чай, закуски, стандартные разговоры о том, что «работа достала», «цены — ужас», «лето как-то быстро закончилось».
И вот Саша, как всегда, решил включить свой талант стендап-комика:
— Наташа у меня как чемодан — тяжёлая, но без неё никуда!
Смех за столом.
Короткий, неловкий, но смех. Люди ведь не обязаны разбираться, где больно, а где смешно.
Она улыбнулась. Автоматически. Как включатель света.
Улыбка, которая появляется не потому, что весело, а потому что так воспитана: «не обламывай компанию».
Саша от перспективы быть центром внимания расцвёл ещё сильнее:
— Да она у меня даже худеет только по праздникам!
— Саша…
— Ну что ты, ну не начинай. Это же я люблю так!
Она молчала.
Но внутри что-то царапнуло.
Неглубоко — но достаточно, чтобы оставить след.
Дома она мыла посуду. Саша ходил за ней хвостом.
— Ну чё ты дуешься? Я же пошутил. Это ж добрая шутка.
— Добрая? — она поставила тарелку. — Да ты мне этим уже год как по самолюбию врежешь.
— Не перегибай. Если бы я хотел тебя обидеть, я бы прямым текстом сказал.
Она вытерла руки и подумала:
да ты прямым текстом и говоришь — просто через ха-ха, чтобы выглядело приемлемо.
Но вслух сказала:
— Саша, хватит.
Он фыркнул.
Он всегда фыркал, когда чувствовал, что в комнате появился смысл, а не смех.
ЧАСТЬ 2. День, когда она впервые не улыбнулась
Щёлкнуло это не в голове.
Щёлкнуло в груди.
Они снова были в гостях.
Саша снова решил блистать.
— Наташка у меня сладкое любит. Особенно ночью. Холодильник от неё трясётся уже!
Округлый, уверенный в себе смех сорвался у него с губ раньше всех остальных.
Как будто он боялся, что без него шутка не сработает.
Лица вокруг повернулись к ней: ну? улыбайся, это ж любовь такая.
Она посмотрела на него.
И впервые не улыбнулась.
— Мне не смешно, — сказала она спокойно.
Саша замер.
На секунду.
Потом попытался перевести всё обратно в смех:
— Ты чего, опять? Ну ты как маленькая.
— Нет, — она поставила стакан. — Я как взрослая, которая понимает, что над ней сейчас смеются.
Он нахмурился, как будто она испортила ему вечер.
— Ты реально хочешь сцену устроить?
— Нет. Я хочу выйти.
И она вышла.
Не хлопнув дверью.
Не уронив слезу.
Не играя в драму.
Она ушла так, как уходят женщины, у которых внутри что-то наконец-то перестало терпеть.
ЧАСТЬ 3. Когда становится ясно
Через час он возник дома.
Без цветов.
Без извинений.
С видом человека, который уверен: сейчас он всё объяснит.
— Наташа, ну что это было? Ты что — реально обиделась?
— Да.
— Господи, из-за ЧЕГО? Это же шутка!
— Шутка — когда смешно всем. А мне не смешно.
— Все так шутят!
— А я — нет.
Он начал ходить по комнате туда-сюда.
Как зверёк в клетке, который привык, что клетка — его, а тут вдруг bars сделали ниже.
— Ты что, хочешь сказать, что я тебя унижаю?
— Да.
— Да ты с ума сошла.
Она прислонилась к шкафу.
Спокойно.
С холодной ясностью, которая всегда приходит перед финалом.
— Мне, знаешь ли, надоело в твоих шутках играть роль толстушки, нытики, ленивой, глупой — кого ты там ещё изображаешь.
— Я просто…
— Ты просто привык, что я смеюсь. И думаешь, что это норма.
Он остановился.
Словно в него попали чем-то тяжёлым.
— И что теперь? — спросил он тихо.
Она посмотрела на него так, как смотрят на человека, которого давно знаешь — и вдруг впервые видишь.
— Теперь я больше не твоя сцена.
Его лицо перекосилось — не от злости, а от растерянности.
— То есть… ты хочешь уйти?
— Я хочу перестать жить там, где мои чувства — это повод для смеха.
Он сел на диван.
Обессиленный.
Расплющенный своими же «шуточками».
Она взяла пальто.
Оделась.
Подошла к двери.
Он поднял голову:
— Наташа… я же люблю тебя…
Она улыбнулась.
Тонко.
Грустно.
Но живо.
— Может, и любишь. Только странной любовью — такой, в которой я постоянно должна притворяться, что мне не больно.
И ушла.
На этот раз — хлопнула дверью.
Не потому что злилась — потому что имела полное право.
Через неделю она поймала своё отражение в витрине магазина.
Остановилась.
Пригляделась.
И впервые за долгое время увидела не объект для чужих шуток.
А себя.
Настоящую.
Спокойную.
Горькую, но свободную.
И усмехнулась:
— Ну здравствуй.