Тишина, повисшая в горнице после ухода Есении и Данилы, была особенно звонкой и хрустально-чистой, будто воздух после грозы. Терентий стоял, согнувшись над столом, и могучие плечи его вздрагивали. По его обветренным щекам, по бороздам, проложенным годами и горем, текли тихие слезы - первые за все эти чёрные месяцы. Он поднял голову, и взгляд его, последнее время суровый и неприступный, встретился с взглядом Агафьи. И его глазах она увидела растерянность мальчишки, бездонный стыд и словно сквозь разорвавшиеся тучи робкий луч прежней, почти забытой доброты.
-Прости…- вырвалось у него, одно-единственное слово, но в нём была вся боль и всё раскаяние.
Агафья, не говоря ни слова, подошла и обняла его. Они стояли посреди своей избы, держась друг за друга, как в далёкой молодости, и впервые за долгое время чувствовали любовь.
И в этот самый миг дверь с тихим скрипом приоткрылась, и на пороге, едва держась на ногах, показалась Есения. Лицо её было белее свежевыпавшего снега, губы посинели. Она сделала шаг, и ноги подкосились. Силы, потраченные на то, чтобы разорвать чёрные узлы, сжимавшие душу Терентия, оставили её разом, словно выдернули стержень.
Начались дни, наполненные заботой. Семья Данилы, ещё вчера расколотая и безучастная, словно спящее царство, пробудилась и сплотилась вокруг обессилевшей гостьи. Преображение Терентия было поразительным. К нему вернулась его природная, чуть грубоватая доброта. Он молча, с усердием, которого в нём не видели давно, чинил сломанную телегу, носил дрова и воду, а по вечерам его низкий, грудной голос снова заводил неспешные, обстоятельные беседы с сыновьями. Он снова смотрел на Агафью с той нежностью, что таилась под слоем суровости, и в доме наконец-то запахло миром , прочным, живым ладом.
Младшие братья Данилы, Прохор и Фёдор, одиннадцати и девяти лет от роду, были как птенцы, выпавшие из гнезда. Некогда шумные и озорные мальчишки, чей смех оглашал двор, превратились в тихих, испуганных теней. Они молча выполняли работу по дому, их плечи были постоянно ссутулены под невидимой тяжестью, а в широких, по-детски ясных глазах читался немой, невысказанный вопрос и животный страх. Но с появлением Есении, с возвращением отца, лёд тронулся.
Сначала они лишь украдкой, из-за печки, наблюдали за странной девушкой. Но однажды Есения, уже окрепшая, подозвала их к столу, где разложила лубки и разноцветные нитки.
-Подойдите, помогите старую куклу оберег поправить, - сказала она тихо, и в её голосе не было привычной взрослой строгости, а лишь приглашение к общей игре. - Видите, ниточка порвалась, счастье может утечь.
Прохор, старший, насупившись, нерешительно потрогал куклу.
-А она… живая? - выдохнул он.
-Конечно, живая, - улыбнулась Есения. — Пока мы в неё верим и заботимся.
Федя, совсем еще маленький, тут же уселся рядом и, забыв про страх, принялся сортировать нитки по цветам, бормоча себе под нос: «Эта красная - от сглаза, да, Есения? А эта зелёная - чтобы травка в огороде росла?»
Их лица, бледные и испуганные, впервые за долгое время озарились живым интересом, проблеском былой, почти забытой жизни.
Но больше всех о Есении заботилась Агафья. У неё никогда не было дочери, о чём она тихо горевала всю свою жизнь, воспитывая троих сыновей. И теперь, когда в доме появилась Есения - чужая, но принесшая им спасение и так отчаянно нуждающаяся в защите, - это материнское чувство проснулось в ней с новой, болезненно-острой силой. Она поила Есению укрепляющими отварами, собственноручно собранными и с любовью приготовленными, меняла на её лбу прохладные компрессы, бесконечно поправляла одеяло. В её заботе была какая-то жадная, давно ожидающая воплощения нежность, материнский инстинкт, нашедший, наконец, свой приют.
На третий день, когда Есения уже могла сидеть, Агафья подошла к ней с таинственным видом и достала из старого сундука, пахнущего кедром и временем, бережно сложенный сарафан из домотканого льна цвета васильков, украшенный по подолу и лифу скромной, но искусной вышивкой в виде колосьев.
-Вот, носи, родная, - сказала она, и голос её дрогнул. - Это я в девичестве носила, для праздников. Тебе, гляжу, впору будет.
Есения, привыкшая за последние дни к практичным кожаным штанам и короткой, не стесняющей движений рубахе, смутилась, но, видя искреннюю надежду в глазах Агафьи, не стала отказывать. Сарафан оказался ей впору, мягко облегая плечи и грудь и живописно расширяясь книзу. Синяя, чуть выцветшая от времени ткань чудесным образом оттеняла медные искры в её распущенных волосах и делала большие, прозрачно-зелёные глаза ещё глубже и загадочнее. Она выглядела иначе - не лесной отшельницей, а деревенской девушкой, но в её безупречно прямой осанке, в спокойном и всевидящем взгляде оставалась та самая, нездешняя ясность, что выдавала в ней дитя иных законов.
Данила, вернувшись в горницу и увидев её в новом обличье, замер на пороге, словно вкопанный. Он всегда видел в ней нечто большее, чем просто девушку, - хранительницу, целительницу, почти что духа, сошедшего со страниц древних сказаний. Но сейчас, глядя на неё, освещённую мягким светом, струившимся из окна, он с поразительной, ослепляющей ясностью осознал, что она попросту невероятно красива. Его сердце забилось с такой силой, что перехватило дыхание, а в груди распространилось странное, тёплое и трепетное чувство, похожее на щемящий восторг. Он ловил себя на том, что его взгляд самопроизвольно ищет её в горнице, что он прислушивается к каждому звуку её голоса, когда она тихо и вдумчиво разговаривает с его матерью. Он видел, как ловко её длинные, изящные пальцы, привыкшие к жёстким кореньям и травам, управляются теперь с иглой. Он замечал, как она, сидя на закате на завалинке, смотрит на опустевшую, больную деревню, и в её глазах была не человеческая тоска, а сосредоточенная ясность охотника, выслеживающего хитроумного и опасного зверя. И каждый раз его сердце сжималось от странной, сладкой смеси нежности, гордости и жгучего желания быть рядом, защищать эту удивительную хрупкость и несгибаемую силу. Это было начало любви — неспешной, глубокой, как лесное озеро, и пока безмолвной.
Идиллию, хрупкую и светлую, как первый утренний ледок, разбил визит Ульяны, дочери соседа. Она и Данила — ровесники, выросшие на одной улице. Для Ульяны все вечерки, все деревенские праздники были лишь поводом быть рядом с ним, поймать его взгляд, услышать его негромкий смех. Она старалась, как могла: напевала самые задушевные песни, когда знала, что он слушает, пускалась в самый залихватский танец, когда чувствовала на себе его внимание. Но Данила всегда оставался спокоен и добродушно-равнодушен, не давая надежды, но и не отталкивая. И эта неопределенность годами тлела в её сердце сладкой и мучительной надеждой. Услышав, что он вернулся, она, не в силах терпеть, поспешила к нему.
Но та Ульяна, что переступила порог кузнецовой избы, была лишь бледной, искажённой тенью прежней жизнерадостной девушки. Глад, копившийся в деревне, как чёрная вода в болоте, нашёл в её неразделённых чувствах благодатную почву. Её лицо, когда-то румяное и полное силы, было бледным и подёрнутым инеем отчуждения. Губы были плотно сжаты в тонкую, неумолимую черту. А глаза… Глаза были словно выточены изо льда — прозрачные, светлые, но абсолютно безжизненные.
Она вошла без стука. Её ледяной взгляд медленно скользнул по Агафье, хлопотавшей у печи, и Терентию, что-то мастерившему у стола.
— Доброго дня - произнесла она ровным, монотонным голосом. — Слышала, ваш Данила вернулся. Пришла справиться о нем и его здоровье.
Агафья, вздрогнув, обернулась. -Ульянушка! Да, слава небесам , вернулся. Спасибо, что проведала.
В этот миг из-за перегородки вышла Есения в своём новом, васильковом сарафане. И следом за ней Данила. И тут Ульяна увидела то, от чего у неё внутри всё оборвалось и похолодело.
Он смотрел на Есению. Смотрел не так, как смотрел когда-либо на кого бы то ни было, и уж точно не так, как смотрел на саму Ульяну. Его взгляд был… безоружным. В нём не было привычной сдержанности или добродушной насмешки. Он был полон тихого, безмолвного изумления, словно он видел не просто девушку, а утреннюю зарю, впервые взошедшую над его миром. Уголки его губ были мягко приподняты, а в глубине тёмных, всегда таких серьёзных глаз, плясали золотистые искорки того самого щемящего восторга, что распирал его грудь. Он стоял, слегка склонив голову в её сторону, всем своим существом выражая внимание и какую-то новую, незнакомую Ульяне нежность.
И это длилось всего лишь мгновение. Но для Ульяны его хватило с избытком. Острая, физическая боль, словно от удара ножом под ребро, пронзила её. Сердце не разбилось, рассыпалось в ледяную пыль. Вся её многолетняя надежда, все её тихие мечты рухнули в одночасье, с оглушительным грохотом, слышным лишь ей одной. В ушах зазвенела мёртвая тишина, а внутри, на месте только что живого, горячего чувства, зияла пустота : чёрная и бездонная.
-Я… слышала, ты вернулся, - услышала она свой собственный, далёкий голос, обращаясь к Даниле. В нём появились стальные, опасные нотки. - Пришла справиться о здоровье. Говорили, тебя чуть не до смерти волки задрали.
-Здравствуй, Ульяна! Нет, не волки, — ответил Данила, и его взгляд, на секунду оторвавшись от Есении, стал собранным и настороженным. — Но теперь всё в порядке.
-Вижу, - её взгляд, холодный и тяжёлый, пополз по Есении, и в нём уже не было просто любопытства, а лишь мертвенная, оценивающая ненависть. — И помощь у тебя… нездешняя.
-Это племянница моя, из-за реки, в гости заехала, — поспешно вступила Агафья, чувствуя ледяное дыхание беды. - Зовут Есения.
-Племянница… - Ульяна растянула слово, и её губы искривились в подобие улыбки, от которой стало жутко. — Как же… хорошо, что родня навещает. И такая… красивая.»
Она произнесла это слово с такой леденящей душу, мёртвой интонацией, что у Данилы по спине пробежал холодок.
-Не буду мешать вашему… семейному ужину, - закончила Ульяна, и в её голосе прозвучала едва слышная, но оттого не менее жуткая насмешка. — Вижу, вам не до соседей .
Резко развернувшись, она вышла, оставив за собой тяжёлое, гнетущее молчание.
Выйдя на улицу, Ульяна прислонилась спиной к шершавым, холодным брёвнам сруба. Дрожь пробирала её всё сильнее, и она наконец позволила ей вырваться наружу. Слёзы, горячие и горькие, хлынули из её глаз, но не принесли облегчения. Они были слезами ярости, унижения и сокрушительного, окончательного проигрыша. Картина : он, смотрящий на ту, другую, - стояла перед ней, жгла изнутри.
«Видишь? — прошепестило что-то в самой глубине её сознания, и голос этот был сладким и вкрадчивым, как яд. — Видишь, как он на неё смотрит? Ты была рядом всегда. А она пришла из ниоткуда. Чужая. Колдунья. Её красота — обман, приманка. Она украла твоё место. Она отняла его. И она отнимет всё».
Шёпот лился прямо в её разбитое сердце, заполняя собой пустоту. Он был отражением её самых тёмных мыслей, но он придавал им силу, уверенность, оправдывал её боль.
«Он твой. По праву. Ты должна вернуть своё. Отомсти. Заставь всех увидеть, кто она на самом деле. Прогони её. Сделай это… и он будет твоим. Навсегда твоим…»
Ульяна медленно выпрямилась. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, и это движение было резким, почти яростным. Дрожь прошла. Внутри всё застыло. Боль не ушла, но она превратилась во что-то иное — в твёрдый, холодный, неумолимый кристалл решимости. Её глаза, и без того холодные, стали похожи на осколки самого тёмного зимнего неба, в которых не отражалось ничего, кроме её собственной, искажённой воли. Шёпот Глада стал её собственным голосом, её единственной правдой. Чёткий, беспощадный план уже складывался в её сознании, ясный и неотвратимый, как удар ножа. Боль от неразделённой любви не просто разбила ей сердце — она раскололо её душу, и в эту трещину хлынула Тьма. Глад, лишившийся своей опоры в этом доме, нашёл себе новое, идеальное орудие. И это орудие было готово начать свою разрушительную работу.
Продолжение будет здесь