Туман стлался по болотистым низинам, цепляясь за подол старой, истоптанной понёвы. Анна шла, почти не чувствуя ног, прижимая к груди сверток - внутри которой спала ее дочь. Девочка, утомленная долгой дорогой и укачиванием, забылась тяжелым сном, не ведая того, что ждёт ее впереди.
Анна шла не одна. Рядом, опираясь на сучковатый посох, вышагивала худая, как жердь, старуха Матрёна, та самая, к которой в деревне обращались в крайних случаях, когда бабки-повитухи и лекарь бессильно разводили руками. Ее называли «ведьмой», и шептались, что она знается не только с добрыми силами.
Причина их ночного похода была скрыта под одеждой Анны, на ее левой груди, где под кожей проступало пятно, похожее на синяк, но странного, землисто-лилового цвета. Оно медленно, но верно росло, а вместе с ним угасала сама Анна. Местный лекарь, долго лечил, искал мази, но ничего не помогало. Сдавшись, сказал Анне: « не ведомо мне, что за болезнь.»
И тогда позвали Матрёну. Та, осмотрев Анну, хмуро подтвердила: «Так и есть. Печать скорби. Три поколения назад в вашем роду загубили невинную душу, и теперь она требует уплаты. Твоя дочь — последняя в колене».
Спасти девочку, по словам старухи, можно было лишь одним способом — обманом. Нужно было отречься от ребенка при жизни, разорвать связь крови так, чтобы проклятие попросту «не нашло» свою жертву. Совершить старый, страшный обряд «Отречной росы».
Они вышли за околицу, когда солнце уже клонилось к закату, и углубились в чащу, в те места, где даже заготовители дров старались не бывать. Лес встречал их настороженной тишиной. Столетние ели стояли как темные стражи, их ветви-лапы заслоняли последний свет. Воздух был густым и влажным, пахлом прелой хвоей, мхом и чем-то древним, совершенно незнакомым.
Наконец, они вышли на небольшую поляну, поросшую вереском. Его сиреневые цветы, казалось, светились в сгущающихся сумерках. Здесь, по словам Матрёны, были «тонкие» места, где граница между мирами была подобна туманной завесе.
-Готовься, - сипло произнесла старуха, вынимая из мешочка горсть сухих трав.
Анна, с трудом глотая слезы, опустилась на колени, положив сверток с дочерью на мягкий ковер из мха у подножия старой, кривой березы. Сердце ее рвалось на части, но материнский инстинкт спасти дитя был сильнее страха и боли.
Матрёна начала обряд. Она зажгла пучок полыни и чертополоха, и едкий, горький дымок пополз по поляне. Обходя Анну и спящую девочку противосолонь, она шептала старые, обрывочные слова, больше похожие на заклинание:
«Не мать дитя родила, ветровая кукушка подкинула.
Не по кровинушке плачет, по чуждой судьбинушке томится.
Земля-матушка, прими чадо незнамое,
Лес-батюшка, укрой дитя неродное.
Вереском запечатаю, березой отрекусь,
Кровную связь разорву, как гнилую нить рву.
Отныне и навек - нет у тебя меня, нет у меня тебя. Слово крепко. Да будет так».
Последние слова она произнесла с силой, и казалось, что лес затаил дыхание. Анна, рыдая, сняла с шеи простой ладанчик, доставшийся ей от матери, и сунула его в складки одежды дочери. Это было все, что она могла ей дать.
-Уходи. Не оглядывайся, - властно сказала Матрёна, хватая Анну за локоть - Иначе все напрасно. Проклятие вернется.
Анна поднялась. Ноги были ватными. Она сделала шаг, потом другой, сжимая кулаки до боли. За спиной тихо захныкала проснувшаяся девочка. Еще шаг. Ребенок заплакал громче, зовя самую родную в своем мире теплоту. Анна закусила губу до крови и, не оборачиваясь, почти побежала, скрываясь в темноте меж деревьев, оставляя позади часть своей души.
Девочка плакала, зовя маму, но та не возвращалась. Лесной мрак сгущался, и тишина начала наполняться новыми, пугающими звуками: шорохами, уханьем совы, треском сучьев где-то вдали. Она уже охрипла от плача, когда на поляну, беззвучно ступая по мху, вышла женщина.
Ее звали Марфа, и в округе ее знали как лесную ведьму. Ее сила была в знании трав, заговоров, древних обрядов , что передавались из уст в уста. Она возвращалась с дальнего болота, где собирала коренья плакун-травы, и ее путь лежал через эту поляну.
Марфа остановилась, прислушавшись к слабому, исхудалому плачу. Ее опытный взгляд сразу оценил ситуацию : ребенок один, в глухом месте, у ритуальной березы. Подойдя ближе, она учуяла горьковатый запах тлеющей полыни и поняла все. «Отречная... Видно, от беды какой спасали», — тихо прошептала она, с жалостью глядя на маленькое, беззащитное существо.
Она взяла девочку на руки. Та, измученная, уткнулась мокрым личиком в ее грубую холщовую рубаху и словно нашла утраченную безопасность - плач ее постепенно стих.
-Ну, ладно, сиротинка, - проговорила Марфа, укутывая ребенка в свой плат -Пойдем ко мне. Видно, так суждено. Не оставлять же тебя в лесу, на расправу дикому зверю.
Она понесла девочку своей дорогой, и вскоре меж деревьев показался добротный, крепко срубленный дом под тесовой крышей. Он стоял на отшибе, но не в глухой чащобе, а на опушке, где лес уже переходил в луга. Во дворе был и огород с аптекарскими грядками, и дровяник, полный аккуратно сложенных поленьев.
Марфа толкнула тяжелую, обитую железом дверь, и девочку, уже почти уснувшую, обволокло домашним теплом.
Пахло сушеными травами. Пучки зверобоя, душицы, мяты и донника висели гирляндами под потолком, наполняя воздух терпкой, целебной пылью. Пахло свежим хлебом - на столе под чистым рушником лежала душистая, румяная краюха, еще сохранившая тепло печи. Пахло воском и медом , а из большой русской печи, занимавшей пол-избы, доносилось живое тепло.
Быт здесь был ладным и ухоженным. На полках, сбитых из доброго дерева, стояли берестяные туеса, глиняные крынки, деревянные ложки и миски. В углу висела люлька, опутанная защитной красной нитью. У печи на лежанке мурлыкал рыжий кот, лениво открыв один глаз на вошедших.
Марфа бережно уложила спящего ребенка в люльку, покачивая ее на прочном очепе. Она разглядела теперь личико при свете лучины: правильные черты, темные ресницы, влажные от слез. В лице ее, несмотря на малый возраст, читалась какая-то особая серьезность.
-Непростая твоя доля, дитятко, - тихо сказала Марфа, глядя на девочку. - Бросили, как осенний лист на ветру. Но осень - время мудрое, время сбора урожая и подведения итогов. И имя у тебя будет особое... Есения. В нем и печаль ушедшего лета, и ясность предзимнего неба, и надежда на новую весну. Будешь ты ясной душой и сильной волей, моя Есенька.
И старый дом, хранивший тишину и одиночество, впервые за долгие годы наполнился легким, безмятежным дыханием ребенка. Новая жизнь началась здесь, на опушке, между миром людей и миром древнего, могучего леса. И имя у этой жизни отныне было - Есения.
Продолжение будет здесь….
