— Ты никогда не задумывалась, почему он так часто ездит в командировки в один и тот же город? — шепотом спросила Ира, ее пальцы нервно обвивались вокруг тонкой ножки бокала с мохито. В ее глазах читалась паника, смешанная с жаждой поведать мне нечто ужасное
Я сидела напротив нее в нашем уютном кафе «У Клода», где мы встречались каждую неделю вот уже три года. Здесь же, за этим столиком у витрины, я когда-то рассказала ей, что Марк сделал мне предложение. Теперь же я держала в руках чашку с остывшим латте, и внутри все медленно и неотвратимо замирало, словно механизм в часах, в который насыпали песка. Командировки. Да, эти еженедельные отъезды, которые я всегда считала неизбежным злом его блестящей карьеры. Марк был талантливым архитектором, его небольшая, но амбициозная фирма работала над крупным проектом жилого комплекса в соседнем городе, в трех часах езды от нашего дома. Он уезжал каждое воскресенье вечером, целуя меня на прощание у порога с таким выражением лица, будто отправлялся на каторгу, и возвращался в пятницу, уставший, но всегда с подарками для меня — дорогим парфюмом, шелковым платком, редкой книгой по искусству. Я, наивная дура, верила каждому его слову, каждому ласковому касанию, каждому обещанию, что скоро этот проект закончится, и мы заживем полной жизнью, начнем, наконец, планировать ребенка.
— Что ты имеешь в виду? — мой голос прозвучал хрипло и неуверенно, словно его растянули по наждачной бумаге. Я поставила чашку, чтобы не расплескать дрожащими руками кофе. Бежевая пена оставила на стенках грустный узор.
— Я видела их вчера, в торговом центре «Галерея». Я была там с Максимом, выбирали ему новый костюм. Он был с ней. И с девочкой. Лет пяти. Они стояли у витрины дорогущего детского магазина, выбирали куклу. Не просто куклу, а какую-то огромную, в бальном платье. Он держал ее за руку, а она смеялась и называла его папой.
Мир сузился до точки. Звуки кафе — беззаботный смех за соседним столиком, звон посуды из-за стойки бармена, щебет чужих голосов — слились в один оглушительный гул, в котором лишь одно слово било молотком по вискам: «Папой». Это слово отозвалось в пустоте, которая внезапно образовалась у меня в груди, вытеснив оттуда все — воздух, сердцебиение, способность мыслить. Я посмотрела на свое отражение в темном стекле окна: бледное, потерянное лицо, широко раскрытые испуганные глаза. А потом мой взгляд, будто против воли, упал на едва заметную, но уже уверенную, круглую выпуклость на моем животе, тщательно скрываемую под свободным свитером. Четыре месяца. Наш ребенок. Наша мечта, которую мы так долго ждали и которой так безмерно радовались всего пару месяцев назад.
— Ты, наверное, ошиблась, — выдохнула я, отчаянно цепляясь за последнюю соломинку. Голос был чужим. — Свет в торговом центре… Тени… Может, это просто коллега? Племянница? Ты же знаешь, у него там целый штат.
— Я не ошиблась, Аня. — Ира наклонилась ко мне через стол, и ее дыхание пахло мятой и трагедией. — Они подошли к кассе. Он достал кошелек. А она, эта женщина, встала на цыпочки и поправила ему воротник. Потом он наклонился… и поцеловал ее. В губы. Это был не дружеский поцелуй в щеку. Это был долгий, нежный поцелуй. Как… как он целует тебя.
В тот вечер Марк вернулся домой как ни в чем не бывало. Я слышала, как ключ щелкнул в замке, как его портфель с мягким стуком упал на пуфик в прихожей. Пахло вечерним городом, морозом и его одеколоном — «Bleu de Chanel», который я сама ему и подарила. Он вошел на кухню, где я с механической точностью робота резала овощи для салата, подошел сзади, обнял меня и прижал к своей груди, уткнувшись лицом в мою шею.
— Соскучился по своей девочке, — прошептал он своим бархатным, низким голосом, который когда-то, на нашей первой встрече на вернисаже молодых художников, свел меня с ума. Я тогда подумала, что у него голос, в котором можно утонуть.
Теперь его слова звучали как ядовитая насмешка. «Своя девочка». У него, выходило, их было две. Я — и та, пятилетняя, с куклой. А может, и больше? По телу пробежала ледяная дрожь. Я резко, почти грубо, вывернулась из его объятий.
— Что с тобой? — он нахмурился, его красивые, серые, обычно такие ясные глаза изучали мое лицо с искренним недоумением. Он был прекрасным актером. Или я была прекрасной зрительницей, желавшей верить в спектакль? — Опять токсикоз?
— Устала. Голова болит. — Я отвернулась к плите, где тушилось мясо. Мне было противно от его близости, от его запаха, который теперь казался чужим.
Мы сели ужинать. Молча. Стук ножей и вилок о фамильный фарфор, доставшийся мне от бабушки, резал тишину, как ножницы по шелку. Я смотрела на его руки — сильные, с длинными, утонченными пальцами архитектора, которые так нежно умели касаться моего тела, водить по моей спине, когда я не могла уснуть, с такой любовью укладывали первый камень в фундамент нашего будущего дома в пригороде, чертежи которого он сам и нарисовал. Эти же руки сегодня, наверное, держали другую женщину за талию. Гладили по голове чужую дочь. Платили за куклу.
— Как командировка? — спросила я, уставившись в свою тарелку и стараясь, чтобы голос не дрожал и звучал обыденно.
— Обычно. Бесконечные совещания, чертежи, согласования. Скучно без тебя. Один в гостиничном номере. — Он вздохнул, отпив вина. — Со вчерашнего дня вообще голова раскалывалась, даже ужинал в номере, заказывал роллы.
Он лгал. Он лгал так легко, так непринужденно, будто дышал. Вчерашний вечер. Вчера он ужинал в номере? Или он ужинал с ними? Своей настоящей, как выяснилось, семьей. Я смотрела, как он пережевывает мой стейк, и мне стало физически плохо.
— А в торговом центре нового ничего не открылось? В том, что у вас рядом с офисом? «Галерея», кажется? — я подняла на него глаза, поймав его взгляд.
Он не дрогнул. Ни единой мышцей на своем вылепленном, идеальном лице. Он лишь слегка удивился.
— Не знаю, не заходил. Некогда было, я тебе сказал. А что?
— Да так… Ира вчера там была, хвалила новый фуд-корт.
— А, — он кивнул, абсолютно не заинтересованно, и отрезал еще кусок мяса. — Не обратил внимания.
В тот момент во мне что-то сломалось. Окончательно и бесповоротно. Это была не ошибка Иры. Это была не моя паранойя беременной женщины. Это была жестокая, беспощадная правда. У моего мужа, с которым мы прожили под одной крышей три года, с которым я делила постель, мечты и планы, была другая жизнь. Другая жена. Другой ребенок.
Последующие дни превратились в ад под названием «сомнения и поиски доказательств». Я рыскала по его вещам, пока его не было дома, с таким же упорством, с каким когда-то искала спрятанные под Новый год подарки. Я проверяла карманы его пиджаков, брюк, старых джинс. Перерыла его письменный стол. Проверила его старый ноутбук, который он оставил дома. Он был осторожен, слишком осторожен. Ни одной зацепки в электронной почте, ни одного подозрительного чата в мессенджерах. Все было чисто, как в операционной.
Но однажды, в кармане его старой дубленки, которую он не носил с прошлой зимы и которую я собралась отдать в химчистку перед сезоном, я нашла сложенный квиток. Не из нашей химчистки. Адрес был тот самый, из соседнего города, куда он ездил в «командировки». На квитке стояла дата две недельной давности и фамилия: «Марк Соколов». Но имя было другое. «Алиса».
Алиса. Так звали ту самую девочку-куклу из рассказа Иры? Или ее мать? Сердце заколотилось в унисон с мыслями, несущимися вскачь.
Я действовала как одержимая, забыв о сне и еде. Заблокировав свой профиль, я нашла в интернете по фамилии и городу страницу в социальной сети. Алиса Соколова. Женщина лет тридцати, миловидная, с теплой, открытой улыбкой и светлыми, добрыми глазами. На ее аватарке она была с той самой девочкой, Софией. Они обе смеялись, прижавшись щеками друг к другу. А в альбомах… в альбомах был он. Мой Марк. Их семейные фотографии. Отдых на мою мечту — на море в Турции, прогулки в осеннем парке, дни рождения с огромными тортами. Фотографии были помечены пять, шесть лет назад. Они были вместе еще до того, как мы с Марком познакомились на том самом вернисаже.
Вспомнился наш разговор, когда мы только начали встречаться.
— У тебя до меня были серьезные отношения? — спросила я как-то, лежа у него на груди.
— Были, — он ответил неохотно. — Давно. Закончились тяжело. Не хочу говорить. Ты — мое настоящее. Единственное.
О, как же ловко он все обставил! Выставил себя жертвой, раненным в боях за любовь. А я то, дура, лелеяла его старые раны, боялась их потревожить.
Мысли путались, сбиваясь в клубок змеиный и холодный. Он женился на мне, пока был женат на ней? Или наоборот? Какая из нас была настоящей? А может, настоящей не была ни одна? Может, для него мы обе были просто проектами? Один — «Семья №1: Классика», другой — «Семья №2: Современное искусство»?
Я не выдержала. Сидя одна в гостиной, в полной темноте, я набрала по номеру, указанному на ее странице. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание.
— Алло? — ответил тот самый мягкий, приятный женский голос, каким он должен был быть.
Я молчала, сжав трубку так, что пальцы побелели, не в силах издать ни звука.
— Алло? Кто это? Кто-то есть?
Я бросила трубку, словно она была раскаленным углем. Отшвырнула телефон и, сползши на пол в ванной, обхватив голову руками, рыдала беззвучно, давясь слезами и собственным бессилием, чтобы не услышали соседи за стеной. А потом мой ребенок, мой еще нерожденный сын, толкнулся изнутри. Толчок был таким сильным, таким уверенным и требовательным, будто он хотел сказать: «Я здесь, мама. Я с тобой. Думай обо мне. Думай о нас».
И решение пришло. Внезапное, холодное и четкое, как удар лезвия. Я не позволю ему разрушить две жизни. Три. Я не позволю ему играть в куклы с одной дочерью, пока я ношу под сердцем его сына. Я скажу ей все. Ей, Алисе. Пусть она знает, с кем живет. Пусть ее мир рухнет так же, как рухнул мой. Это была не благородная цель — это была месть, горькая и отчаянная.
В следующую его «командировку» я села в свою маленькую машину и поехала по навигатору по тому адресу, который нашла в ее профиле. Дорога была пустой и скучной, однообразный пейзаж мелькал за окном, а в голове крутился бесконечный монолог: «Что я скажу? Как я выгляжу? А если она не поверит? А если он там?»
Он был не там. Он был в нашем городе, на работе, создавая видимость бурной деятельности. Я припарковалась напротив аккуратного двухэтажного дома с кирпичной кладкой и маленьким, ухоженным палисадником с голыми кустами роз. И ждала. Через час дверь открылась, и из дома вышла она. Алиса. В обычной куртке и джинсах, вела за ручку Софию в ярко-розовой пуховике. Они сели в небольшой хетчбэк и уехали. Видимо, в садик.
Мое сердце бешено колотилось, словно хотело вырваться из груди и умчаться прочь от этого места. Я вышла из машины. Воздух был холодным и колючим. Я подошла к дому. Ключ. Вспомнила его глупую, небрежную привычку, которую он практиковал и в нашем доме — оставлять запасной ключ под симпатичным керамическим горшком с кактусом на крыльце. «На всякий пожарный, котенок», — говорил он. Я засунула руку под холодный горшок. И он был там. Тот же ключ. Тот же брелок — крошечный серебряный якорь.
Ключ с легким щелчком вошел в замочную скважину. Я вошла внутрь.
И попала не в чужой дом. Я попала в его дом. Его запах — смесь его одеколона, кофе и старого дерева — ударил в ноздри, вызывая тошноту. Его рабочие ботинки стояли в прихожей рядом с маленькими розовыми сапожками Софии. Его темно-синяя куртка висела на крючке. На полке в гостиной, рядом с детскими книжками и рамками с фотографиями, лежали его альбомы с чертежами. И повсюду, буквально повсюду, были они. Он, Алиса и София. Счастливая, улыбающаяся семья. На фото у моря он, загорелый, с сияющими глазами, держал на плечах смеющуюся Софию. Алиса обнимала его за талию, прижимаясь к нему щекой.
Я поднялась по лестнице на второй этаж, в спальню. Большая кровать с светлым деревянным изголовьем. На тумбочке с ее стороны лежала раскрытая книга — какой-то женский роман. С его — пачка сигарет «Marlboro» и серебряная зажигалка, хотя он клялся мне, что бросил курить ради меня и будущего ребенка. И тут мой взгляд упал на изящную фоторамку из светлого дерева. В ней лежало не фото, а что-то вроде сертификата или грамоты, напечатанное на плотной бумаге. Я подошла ближе, не в силах удержать любопытство. «Благодарность. Марку Игоревичу Соколову. За образцовое отцовство и активное участие в жизни детского сада «Солнышко». От родительского комитета». Дата — три месяца назад.
Образцовое отцовство.
Слова жгли сетчатку глаз.
А я? А наш ребенок? Он что, собирался быть образцовым отцом в двух семьях одновременно? Разрываясь между утренниками и моими плановыми УЗИ? Между куклами и распашонками?
В этот момент я услышала, как внизу щелкает замок. По ступенькам застучали быстрые, легкие каблуки. Я замерла посреди их спальни, не в силах пошевелиться, как преступница, пойманная на месте преступления.
Алиса вошла в комнату и увидела меня. Ее лицо, сначала расслабленное и спокойное, вытянулось от удивления и страха. Она отшатнулась, прижав сумку к груди, как щит.
— Кто вы? Что вы здесь делаете? — ее голос дрожал. Она инстинктивно шагнула назад, к лестнице, где, видимо, осталась София, которую она, наверное, только что забрала из сада.
— Я Анна, — сказала я, и голос мой прозвучал чужим и плоским, будто из динамика. — Жена Марка.
Ее лицо исказилось сначала полным непониманием, потом — резкой, почти оскорбительной насмешкой.
— Что за глупая шутка? Я жена Марка. Мы женаты семь лет. Вон наши фотографии. — она резким жестом указала на стену, увешанную их снимками.
— А я — три, — ответила я и медленно, давая ей осознать каждый слог, каждую чудовищную букву этого предложения, произнесла: — И я жду от него ребенка. Ваш образцовый отец, — я кивнула на грамоту, — оказался еще и образцовым двоеженцем.
Тишина повисла между нами, густая, тяжелая, звонкая. Она смотрела на меня, и я буквально физически ощущала, как в ее глазах, таких же добрых и светлых, как на фотографиях, рушится, трещит и осыпается в прах весь ее мир. Так же, как несколько недель назад рухнул мой. Я видела, как пощады не просил ни один кирпичик ее реальности.
— Ты… ты лжешь, — прошептала она, но в ее голосе уже не было уверенности, только нарастающий, панический ужас. Глаза ее забегали по комнате, выискивая хоть что-то, что могло бы опровергнуть мои слова.
— Проверь. Позвони ему прямо сейчас. Спроси, кто такая Анна Соколова. Спроси, почему в его паспорте стоит штамп о браке с ней.
Она не двигалась. Она просто стояла и смотрела на мой живот, на ту самую выпуклость, которую я уже не скрывала. Потом ее взгляд, растерянный и безумный, скользнул по комнате, по их общей спальне, по их общей кровати, и я поняла, что она видит все те же мелочи, что и я. Его вещи, которые вдруг стали выглядеть не как атрибуты любви, а как свидетельства чудовищного, многолетнего предательства.
— Он сказал… — ее голос сорвался. — Он сказал, что командировки… что это временно… что для нашего общего будущего, для того, чтобы скопить на дом получше… — она говорила обрывочно, больше сама с собой, вспоминая, сопоставляя факты.
— Он и мне говорил то же самое, — безжалостно закончила я. — Слово в слово.
Мы стояли друг напротив друга — две жены одного мужа. Две обманутые женщины, соединенные невидимой нитью лжи одного человека. И между нами витал его призрак — лживый, двуличный, удобно устроившийся в двух реальностях сразу.
— Мама? — испуганный, тоненький детский голосок донесся снизу. — Мама, ты где? Я хочу пить.
Алиса вздрогнула, словно очнувшись от страшного кошмара. Она посмотрела на меня, и в ее глазах уже не было страха или растерянности. Там была ярость. Немая, холодная, безжалостная ярость. Ярость матери, чей ребенок оказался в эпицентре чужого скандала.
— Убирайся из моего дома, — прошипела она так тихо и так страшно, что по моей спине пробежали мурашки. — Сейчас же. И не смей никогда сюда возвращаться.
Я не стала спорить. Во мне не оставалось сил. Я молча прошла мимо нее, спустилась вниз, где маленькая София смотрела на меня большими, испуганными глазами, прижимая к груди ту самую куклу в бальном платье. Я вышла на холодный воздух, села в машину и уехала. В голове была пустота, а в сердце — ледяное, безразличное спокойствие. Миссия выполнена. Ее рай разрушен. Теперь мы в одной лодке.
Вернувшись в наш с Марком пустой дом, я поняла, что ничего не чувствую. Ни злости, ни боли, ни даже удовлетворения от мести. Только огромную, всепоглощающую усталость и ледяное спокойствие. Я знала, что будет дальше. Я была готова.
Марк вернулся в пятницу, как обычно. Он был весел и оживлен, на вид совершенно беззаботен.
— Привет, котенок! — он громко бросил портфель, распахнул arms и попытался поцеловать меня, но я отстранилась, отступив на шаг назад. — Ой, что это? Опять капризы? Гормоны шалят?
— Мы должны поговорить. Серьезно.
— Опять? — он закатил глаза с театральным вздохом. — Аня, ну сколько можно? У меня был просто адский день, три совещания подряд, заказчик — сплошная головная боль. Давай перенесем твои «разговоры» на завтра?
— Нет. Сейчас. — мой голос прозвучал металлически. — Особенно после моего вчерашнего визита к Алисе.
Он замер на полпути к холодильнику. Весь его напускной, шумный задор испарился в одно мгновение. Спина напряглась. Он медленно, очень медленно повернулся ко мне. Лицо стало маской, на которой не читалось ровным счетом ничего.
— Что?.. Что ты сказала?
— Я сказала, что была в гостях у твоей жены. Алисы. И твоей дочери Софии. Милые девочки. Очень. Дом у вас уютный. И грамота у тебя очень трогательная, за «образцовое отцовство».
Он молчал. Долго. Прошел на кухню, не глядя на меня, подошел к барной стойке, налил себе виски из стоявшей там бутылки — налил полный стакан — и выпил его залпом, не поморщившись. Поставил стакан со стуком. Только тогда он посмотрел на меня. В его глазах был не страх, а какая-то животная злоба, злоба загнанного в угол зверя.
— Аня, я могу все объяснить, — начал он, но его голос был сиплым и фальшивым.
— Объясни, — я села на диван, сложив руки на животе в защитном жесте. — Мне очень интересно послушать. Это должно быть шедевр оправданий.
— Я… я познакомился с ней давно. В университете. Мы поженились почти сразу. Но это была ошибка! Молодость, глупость… Я не был готов. Но потом родилась Софи… и я чувствовал ответственность. Я собирался уйти, я правда собирался, когда встретил тебя. Ты… ты все изменила. Ты была как глоток свежего воздуха. Я полюбил тебя, как никогда никого не любил. Но я не мог просто так бросить ее и ребенка! София… она же маленькая, она меня обожает. Как я мог разрушить ее мир?
— Так ты решил не бросать? — перебила я его. Меня трясло от холодной ярости. — Ты решил просто иметь две семьи? Удобно, да? Одна жена для души, для интеллектуальных бесед и походов на вернисажи, другая — для… для чего, Марк? Для статуса «семейного человека»? Для образа «образцового отца»? Чтобы было куда приезжать в пятницу, пахнуть пирогами и чувствовать себя главой семьи?
— Ты не понимаешь! — он вдруг крикнул, и его лицо исказила уродливая гримаса злобы и отчаяния. Он ударил кулаком по столешнице, так что стакан подпрыгнул. — Она зависела от меня! Полностью! Финансово, морально! Она бы не справилась одна! А потом ты забеременела… Что я должен был делать, скажи?! Бросить беременную тебя? Или бросить их? Выбор между двумя катастрофами!
— Сказать правду! — закричала я в ответ, вскакивая с дивана. Слезы наконец хлынули из моих глаз, горячие и горькие. — Хотя бы одной из нас! Ты украл у нас право на выбор! Ты обрек нас обеих на жизнь во лжи! Ты заставил меня поверить, что я единственная! А ее — что ты героически трудишься в командировках ради ее благополучия! Ты эгоистичный, лживый козел!
— А какой у вас был бы выбор, а?! — он истерично, громко рассмеялся, и в его смехе было что-то ненормальное. — Бросить меня? Ты бы бросила? Она бы бросила? Я не хотел терять ни тебя, ни ее! Я люблю вас обеих!
— Ты не любишь никого, кроме себя! — рыдала я. — Ты любил этот цирк, этот трюк, который ты удачно выполнял годами! Ты любил ощущение, что две женщины носят твою фамилию и молятся на тебя! Ты не хотел терять наш общий будущий дом? Или комфорт двух домов, двух женщин, которые тебя любят, двух детей, которые называют тебя папой? Ты просто хочешь всего и сразу, не думая о цене, которую платим мы!
— Аня, прошу тебя, — его тон резко сменился на умоляющий. Он упал на колени передо мной, его руки схватились за мои. Его пальцы были холодными. — Давай все забудем. Это кошмар, я понимаю. Но я исправлю все. Я уйду от нее. Официально разведусь. Мы поженимся по-настоящему. У нас будет настоящая, полная семья. Ты, я и наш сын.
Я смотрела на него — этого красивого, успешного мужчину, моего мужа, ползающего сейчас на коленях в нашей дорогой, дизайнерской кухне и лгущего. Лгущего даже сейчас. Он не собирался уходить от Алисы. Он говорил то, что я хотела услышать, чтобы усыпить мою бдительность, успокоить, заткнуть мне роть, чтобы все осталось по-прежнему. Чтобы в понедельник он снова мог уехать к «ней».
— Встань, — сказала я тихо, выдергивая свои руки. Голос мой больше не дрожал. — Ты унижаешь и себя, и меня. Твои колени и твои обещания ничего не стоят.
— Я люблю тебя! — крикнул он мне вслед, все еще сидя на полу, когда я вышла из кухни.
— Нет. Ты любишь только себя. А ребенка? — я остановилась в дверном проеме и обернулась. — Ты его любишь? Или для тебя он просто еще один повод для лжи? Еще один гвоздь в гроб твоего двойного существования?
Он не ответил. Он просто сидел на холодном кафельном полу, опустив голову, и смотрел в никуда. Похоже, у него закончились слова. Закончились роли
Продолжение следует
Если не трудно, оставьте несколько слов автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК и ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Она будет вне себя от счастья и внимания! Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку внизу ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)