Меня зовут Егор Матвеевич. Мне шестьдесят два года. Последние пять из них я доживаю свой век в полном одиночестве в вымирающей деревне Псковской области. Таких, как я, тут осталось с десяток — стариков, давно разучившихся говорить с живыми людьми. Но есть кое-что, что отличает меня от них. Тайна, которую я пронёс через всю жизнь, как зашитый под подкладкой пальто листок бумаги. Тайна, в реальность которой я сам отказывался верить, пока она не решила напомнить о себе.
В углу комнаты, накрытый пожелтевшей от времени вязаной салфеткой, стоит мой старый друг и единственный собеседник — телевизор «Рекорд В-312». Тяжёлый деревянный ящик с выпуклой линзой экрана, пахнущий пылью и перегретыми радиолампами. Его мне подарили на свадьбу, и с тех пор он здесь. После смерти Любы, моей жены, я стал включать его всё чаще. Не для того, чтобы что-то посмотреть — антенна давно заржавела, а последний телеканал пропал из эфира лет десять назад. Я включал его ради шипения. Этот белый шум, похожий на звук непрекращающегося ливня, каким-то образом смывал другой, внутренний шум — скрежет мыслей в моей голове.
Это случилось в середине ноября. Ночь выдалась холодная. Я тогда днём ходил на кладбище, прибраться на могиле Любы. Ветер рвал с голых берёз последние листья и швырял их в лицо ледяной мокрой массой. Той ночью я никак не мог уснуть. Просто лежал, глядя в темный потолок, и слушал, как ветер пытается выломать оконную раму на веранде. Наконец, я встал, прошлёпал босыми ногами к телевизору и щёлкнул тугой кнопкой включения. Пусть хоть он шумит.
Сначала я не придал этому значения. В хаотичной пляске черно-белых точек что-то будто бы сбивалось с ритма. Мелькнула какая-то помеха, более тёмная, чем остальные. Может, лампа барахлит. Но помеха не исчезла. Она начала обретать форму. Прямо в центре экрана, будто фигура за запотевшим стеклом бани, проступил неясный силуэт. Вытянутый, тонкий, с угадывающейся головой и плечами. Я сел на кровати, всматриваясь. Помехи рябили, мерцали, а силуэт стоял неподвижно, словно в самом сердце этого электронного шторма. Я решил, что это игра воображения, усталость. Поморгал, протёр глаза. Фигура не исчезала. Я вышел на кухню, выпил стакан холодной воды прямо из-под крана, вернулся. Экран был пуст, лишь ровный белый шум. Но стоило мне снова сесть в кресло, как тень вернулась.
Следующей ночью повторилось то же самое. Но теперь силуэт был словно чуть ближе, чётче. Я уже мог различить длинные, похоже, женские волосы. И в тот момент, когда сознание начало проваливаться в дрёму, из динамика, сквозь монотонное шипение, прорвался едва слышный шёпот.
«Его-о-ор…»
Я застыл. В груди что-то оборвалось и тяжело рухнуло вниз. Сердце заколотилось так, что отдавало в уши. Я резким движением ударил по кнопке, выключая телевизор. В наступившей тишине было слышно только моё собственное прерывистое дыхание и вой ветра за окном. Я закурил прямо в комнате, выпуская едкий дым в темноту и боясь даже взглянуть на чёрный прямоугольник экрана.
Но через пару дней я снова включил его. Человеческое любопытство — страшная сила, куда страшнее любого страха. Я должен был знать. И я увидел её снова. И снова услышал шёпот. Он был тонкий, детский.
Я, сам не зная зачем, начал задавать вопросы в пустоту комнаты, прямо в экран.
— Кто ты?
— …Анечка…
Голос был настолько тихим, что казался эхом в моей собственной голове.
— Что тебе нужно?
— …холодно… тут темно и холодно… белый снег в глазах…
Каждый такой «разговор» длился не больше минуты. Потом её фигура растворялась, и оставалось лишь шипение. Но она неизменно возвращалась каждую ночь. И я начал ждать её. Готовиться. Ставил табурет поближе, наливал себе кружку чая и садился напротив экрана, как перед встречей с живым человеком.
— Мне страшно, — сказала однажды она. — Он приходит. Он смотрит из темноты.
— Кто он? — спросил я, чувствуя, как холодеет внутри.
— Дядя… злой дядя. Это он меня сюда спрятал. Он велел молчать.
Меня вывернуло от этих слов. Хотелось помочь, вытащить, спасти несчастного ребёнка. Но как помочь тому, кто живёт в мерцании старого кинескопа? Однажды вечером, после нашего разговора, я поднялся и подошёл к окну. В тёмном стекле отразилось моё лицо. Измождённое и старое. Но на секунду мне показалось, что отражение ухмыльнулось. Мерзко, криво, обнажив дёсны. Той самой ухмылкой, которую я десятки лет пытался забыть.
И в этот момент из телевизора, который я не успел выключить, раздался ясный, окрепший голос Анечки:
— Ты же помнишь ту песенку, Егор? «Вышел месяц из тумана…»
И потом она исчезла.
После этой её фразы всё изменилось. Я перестал спать. Анечка больше не появлялась. В экране был только снег, пустой и безжизненный. Но в дом больше не было тишины. Из неё начали прорастать другие звуки. Каждую ночь, ровно в 3:33, с чердака начинался отчётливый звук. будто кто-то царапает ногтями по сухой доске. Медленно, монотонно, скре-е-еб… скре-е-еб… От этого звука по спине бежали ледяные мурашки.
На четвёртую ночь я схватил тяжёлый фонарь на аккумуляторе, который держал на случай отключения света, и полез на чердак. Складная лестница скрипела под моим весом, каждая ступенька стонала, будто живая. Наверху пахло мышиным помётом и многолетней пылью. Воздух был спёртый, тяжёлый. Пробираясь сквозь горы хлама и паутину, толстую, как марля, я посветил в дальний угол.
Там стоял старый деревянный сундук Любы. Когда-то она хранила в нём приданое — вышитые одеяла и подушки. Я не открывал его с её смерти. Отбросив тяжёлую крышку, я посветил внутрь. Вместо одеял и подушек сверху лежал потрёпанный школьный ранец. Я открыл его дрожащими руками. Внутри — тетрадки в клетку с каллиграфическим детским почерком. «Анна Смирнова. 3 "Б" класс». Я перелистнул страницу. Рисунок. Дом, солнце, а в углу листа — высокая чёрная фигура с непропорционально длинными руками. Подпись: «Дядя Егор хороший. Он покажет мне секрет в сарае».
Под ранцем лежало что-то мягкое. Белое платьице в синий горошек. На ощупь оно было жёстким, будто пропитанным клеем. Одна сторона была бурой, запёкшейся. Я протянул руку, чтобы коснуться пятна, и в этот самый миг в голове взорвался крик Анечки. Прямо из чердачной комнаты.
— НЕ ТРОГАЙ!
Я отшатнулся, выронив фонарь. Он ударился о балку и погас. Меня окутала абсолютная, словно чёрный бархат, тьма. Я запаниковал, заметался, споткнулся о какую-то коробку и рухнул на спину, сильно ударившись затылком. Боль пронзила голову, и мир поплыл. Сползая вниз по лестнице, я, кажется, вывихнул плечо. Упал в коридоре и пролежал так до самого утра. То теряя, то приходя в сознание. И всё это время я слышал, как в комнате сам собой включился телевизор. Снег шипел, но теперь из него прорывались десятки голосов. Детских голосов. Они говорили хором, но вразнобой. Кто-то плакал, кто-то стонал, кто-то звал маму. И среди них, громче всех был голос Анечки:
— Теперь вспомнил? ТЫ ВСПОМНИЛ?
С того дня «Рекорд» зажил своей жизнью. Он включался каждую ночь в 3:33. Я выдергивал шнур из розетки — он продолжал работать. Я вырубал пробки на счётчике — бесполезно. Экран светился мертвенным светом даже без электричества. И она снова была там. Но теперь была не одна.
За её спиной стояли другие. Первым я увидел мальчика лет семи. Лицо его было будто вдавлено внутрь, вместо левого глаза зияла тёмная дыра. Потом двух девочек-близнецов, они держались за руки. У одной была вывернута шея. А за ними ещё… и ещё. Целая толпа. Все они стояли за Анечкой, будто она была их предводителем, и смотрели на меня. Их взгляды были пустыми, но казалось, в них горела ненависть. Такая, что хотелось выцарапать себе глаза.
— Здравствуй, дядя Егор, — сказали они хором. Голоса слились в один жуткий гул. — Ты нас помнишь? Мы тебя — очень хорошо.
Я задыхался. Начал рвать на себе рубаху. Меня затошнило, к горлу подступила жёлчь. Я рухнул на колени.
— Кто вы?! — прохрипел я.
— Мы те, кого ты оставил в темноте.
В ту ночь я вспомнил. Мне приснилось старое воспоминание, которое я глубоко закопал на самом дне памяти. Сарай. Старый сарай за огородом, который я построил сам, когда мне было семнадцать. Я сам же его и сжёг дотла за год до свадьбы с Любой. Внутри. Там был верстак. Ржавые плоскогубцы. Сломанные детские очки в роговой оправе. И тёмное, бурое пятно на земляном полу. Я думал, это просто дурные подростковые сны. Теперь я знал — это были не сны!
А Анечка и её молчаливая свита смотрели с экрана. Они ждали. Ждали, когда я вспомню всё.
Я заколотил окна досками. Остановил все часы в доме. Но телевизор продолжал работать. Я перестал с ним бороться. Просто сидел на полу и смотрел в экран. И однажды картинка изменилась.
Впервые за всё время это был не шум.
Это была комната. Моя комната. Та же кровать, тот же шкаф, то же окно. И я. Я спал в своей кровати. Но не я нынешний, а я молодой. Лет двадцати пяти. Тёмные волосы, гладкая кожа. На экране я открыл глаза и посмотрел прямо на себя старика, сидящего перед телевизором. Я в ужасе отпрянул. Моё отражение в экране повторило движение, но с секундной задержкой. Я понял, что за стеклом не просто картинка. Там живёт ОНО. Существо, которое знает меня лучше, чем я сам.
Экран моргнул. Теперь я, молодой, стоял у входа в тот самый сарай. Я смотрел на себя со стороны. В руках я держал что-то, завёрнутое в тряпку.
— Нет… нет… я не хочу… — прошептал я.
Рядом с фигурой на экране появилась Анечка. Она приложила прозрачный пальчик к стеклу.
— Смотри. И вспоминай.
На экране я развернул тряпку. В ней лежал нож. Охотничий нож, с зазубренным лезвием для разделки туш. Мои молодые руки были в чём-то тёмном, багровом. Я видел, как в сарай заходит девочка. Не Анечка. Другая. Со светлыми косичками. Она просит отпустить её домой. Я ей что-то говорю, улыбаюсь. Она начинает плакать. Я медленно подхожу, нож поблескивает в тусклом свете.
Я закричал, ударив кулаками по полу.
— Хватит! Прошу, прекрати!
Анечка ничего не ответила. На её лице не было ни злости, ни радости. Только мёртвая пустота.
Картинка сменилась снова. Я сижу на полу в сарае. Вокруг кровь. Девочка с косичками лежит у стены. Я плачу. Но не от жалости или раскаяния. Я плачу от бессилия и злости. Потому что снова не смог сдержаться. Потому что эта жажда, этот зуд в сознании снова оказался сильнее меня. «Это не я… это что-то внутри меня…» — шептал я тогда, в прошлом.
— Нет, Егор, — раздался холодный, взрослый мужской голос из динамика. — Это всегда был ты!
Снова шум. Но теперь он был другим. Он вибрировал, проникая в кости, в каждую клетку тела. Стены комнаты начали сильно трястись. Телевизор больше не светился — он горел, будто внутри него разожгли домну. И в этом огне корчилось моё лицо. Глаза стали чёрными, как смола, рот растянулся в злобном оскале. И чужой, но одновременно мой голос произнёс:
— Ты слишком долго прятал меня, Егор. Пора возвращаться.
Я хотел разбить экран. Но тело меня не слушалось. Я понял, что бежать некуда.
Анечка и дети исчезли. Осталось только моё искажённое отражение. И из него, из экрана, потекла чёрная, густая жидкость, похожая на мазут. Она закапала с нижней кромки корпуса, образуя на полу липкую лужу. Я, как заворожённый, протянул руку и коснулся её кончиками пальцев. И в тот же миг почувствовал ледяное дыхание на своём затылке.
Я медленно обернулся. В комнате никого не было.
Но в экране телевизора, за спиной моего перепуганного отражения, стоял я. Молодой, сильный, с той самой кривой ухмылкой, что была в сарае.
Я снова посмотрел на свои руки. Старческие, в пигментных пятнах. Но они больше не дрожали. Я сжал их в кулаки, ощущая забытую силу. Зуд вернулся. Жажда вернулась.
Зверь вернулся в логово.