Мысль, как известно, вещь коварная и необузданная. Она способна вознести до небес или низвергнуть в пучину отчаяния. Но что если ей дать плоть?
Если позволить самому эфемерному и невесомому кристаллизоваться в суровую материю нашего мира?
Над этим вопросом в стенах старинного Императорского университета бились лучшие умы эпохи. Бились в тишине кабинетов и в грохоте опытных установок, пока, наконец, не родился Проект «Мнемозина».
В подвальном этаже одного из корпусов, пахнущем сырым камнем, щелочью и старыми книгами, на дубовой, пропитанной временем скамье сидел молодой человек по имени Аркадий. На нем был не столько комбинезон, сколько рабочая роба инженера-экспериментатора. Он уронил голову на руки, и взгляд его, помутневший от бессонницы и тяжких дум, утонул в трещинах каменного пола. У его ног, свернувшись в белоснежный комочек, дремал кролик. Существо необычайной красоты, с шелковистой шерстью и розовыми, трепетно подрагивавшими ушами. Он был плодом мысли, мечты, материализованной грезы.
Аркадий не был ни физиком, ни инженером по призванию. Душа его лежала к слову, он писал рассказы, полные тихой грусти и светлой надежды, но жизнь, а вернее, нужда и долг, привели его сюда, в это подземелье, где творили нового Бога — Бога из машины. Установка «Мнемозина» была детищем профессора Всеволода Игнатьевича Громова, человека с умными, холодными глазами и седыми висками, пронзенными молниями былых свершений. Сначала аппарат научился считывать зрительные образы из сознания и проецировать их на экран. Потом — создавать движущиеся картинки, целые анимационные сцены. Мир искусства содрогнулся. Художники, аниматоры, даже писатели — все оказались на пороге ненужности. Зачем месяцы кропотливого труда, когда машина может воссоздать сиюминутную фантазию, причем куда более совершенную?
Но профессор Громов не собирался останавливаться на достигнутом. Его манила высшая цель — объемная материализация. Чтобы мысль, родившаяся в мозгу, не просто отображалась на экране, а обретала вес, плоть, кровь и дыхание. Чтобы из ничего, из эфира, можно было вызвать к жизни любой предмет, любое существо. Это сулило конец всем заводам, всем мануфактурам, конец голоду и нужде. Но Аркадий, глядя на безмятежно спящего кролика, чувствовал лишь ледяную тоску.
Дверь в коридор скрипнула, нарушив гнетущую тишину. В подвал вошла Вера. Подруга, коллега, а может, и нечто большее — их отношения висели в подвешенном состоянии, как и всё в этой жизни. Темноволосая, с резкими, почти готическими чертами лица, она была полной противоположностью меланхоличному Аркадию. В руке она сжимала жестяную кружку с дымящимся кофе.
Держи. Согреешься. Твой вид хуже, чем у этого подвала.
Аркадий молча взял кружку. Пальцы его закоченели, и он с наслаждением почувствовал жар, проникающий через жесть.
Ну как ты, Аркадий? — голос Веры был низким, слегка хриплым, от частого курения.
Она достала из кармана робы папиросы, одну вставила в длинный мундштук, другую протянула ему. Он отрицательно мотнул головой.
Не надо так изводить себя. Расслабься. Профессор уже отшел.
Отшел? — горько усмехнулся Аркадий. — Он чуть не разнес всю лабораторию. Я никогда не видел его в таком бешенстве.
А ты чего ожидал? Он возлагал на тебя большие надежды. А ты явил миру кролика. Обыкновенного, пусть и белого, кролика.
Но он же живой! Дышит, сердце бьется. Разве это не чудо?
Не в этом дело, Аркадий. Нам нужно нечто иное. Не существо из ближайшего леса, а порождение фантазии. Дракон. Грифон. Василиск. Что-то, чего нет в природе. Ты же писатель, черт возьми! Твоя стихия — вымысел!
Что я, циркач, что ли? — с внезапной горячностью воскликнул Аркадий. — Дрессировщик химер?
Это твоя работа. За нее платят. И платят хорошо.
Аркадий отпил глоток горького кофе, затем опустил руку, коснулся теплой спинки кролика. Существо проснулось и тыкалось холодным носиком в его ладонь.
А если… если то, что я представлю… решит напасть на нас? — тихо спросил он.
Убьем. И дело с концом.
А сможем ли? У нас есть оружие?
Есть. Профессор распорядился.
Ты его видела? Это оружие? Оно работает?
Плазменная винтовка. В шкафу, в исследовательской. Работает. Профессор проверял.
Аркадий смерил ее долгим, тяжелым взглядом.
Ясно. Все ясно.
Он отставил кружку. Вера, докурив папиросу, спросила с легкой насмешкой:
Скажи мне, философ, зачем вообще все это? Зачем машина?
Чтобы делать мысли реальными.
Вот именно! Вещи, Аркадий! Стулья, дома, лекарства! Чтобы облегчить жизнь, а не создавать новых монстров! Не играть в Господа Бога!
А разве воскресить вымершее животное — не благо? Представь, у ребенка умер пес. А мы — раз! — и вернули ему друга.
Это противоестественно! Нарушается ход вещей! А что, если придут люди и попросят воскресить бабушку? Или отца? Что мы им скажем?
Скажем, что это невозможно. Машина не для людей.
Человек — тоже животное, Вера! Высшее млекопитающее!
Разговор окончен. Соберись, Аркадий. Профессор ждет. И придумай на этот раз что-то стоящее. Вымершее животное. Мамонт. Сумчатый волк. Ты же энциклопедии читал?
Профессор дал мне Красную книгу…
Так разбуди же свои писательские мозги! Профессор Громов не потащит на презентацию перед комиссией из министерства пушистого зверька!
Вера допила свой кофе, с силой смяла кружку и отшвырнула ее в угол подвала. Металл звякнул о стену. Она, не глядя на Аркадия, развернулась и вышла, громко хлопнув дверью.
Аркадий остался один. Тишина вновь обволакивала его, давящая и густая.
Можно ли менять ход вещей? — прошептал он, обращаясь к пустоте. — Люди и так все испортили в этом мире. Неужели профессор думает, что, играя в творца, мы сможем что-то исправить? Ладно вещи… но живые существа… Зачем? Если я скажу, что это безнравственно, меня вышвырнут вон. А кто придет на мое место? Кто-то менее щепетильный. Разве я виноват, что вспомнил своего старого кролика из детства? Меня просили думать о мертвом звере, а я подумал о живом… Нет. Вина на мне. Надо что-то решать.
Кролик запрыгнул ему на колени. Аркадий смотрел на темную жижу на дне кружки. Его мысли текли медленно и тягуче, как патока. Энциклопедии… Вымершие звери… Чудовища из древних мифов… Понимает ли профессор, какуой Ящик Пандоры он открывает? Что, если вымерший хищник окажется сильнее нас? Сказка, вторгающаяся в реальность… Это плохо. Очень плохо. Может, стоит показать профессору на деле, насколько опасна его затея? Дать ему понять, что не все мысли достойны воплощения? Я могу это сделать. Я ведь писатель. Фантазия у меня богатая.
Он медленно поднялся. Кролик испуганно спрыгнул на пол. Решение, тяжелое, как гиря, упало в его душу. Он знал, что должен сделать. Он направился к тяжелой, обитой железом двери, за которой гудела и мерцала огнями «Мнемозина». Последней мыслью, пронесшейся в его голове, был отнюдь не дракон и не василиск.
Интересно, — подумал он, — а можно ли из плазменной винтовки подстрелить большую, пеструю, очень нахальную и бессмертную в своей надменности… кукушку?
Имею ли я право судить, что есть благо, а что — зло? И где та грань, за которой светлая мысль об искуплении превращается в темную мысль о возмездии?