Какой все-таки удивительный знаток русской народственной души Николай Семенович.
У Федора Михайловича, упоминаю о нем невольно – на днях перечитал кое-что из его творений и не могу умолчать, почти всякий герой, за редким исключением, – измученный бедностью или пьянством разночинец с размытой социальной физиономией, чуть ли не люмпен-пролетарий умственного труда, снедаемый комплексами, рефлексирующий и одновременно как бы заносящийся своею исключительностью, беспомощный и бессмысленный горожанин, чаще – петербуржец, что не может не радовать читающее население прочих российских городов; настоящий лишний человек без определенных занятий, что от народной почвы оторвался, а ни к чему иному не прилепился.
Так, колышется он между небом и землей подобно сеянному октябрьскому дождику, который тучка выплакала, а до земли он не долетел – меленькие капельки в воздухе растаяли. Велик ли был удельный вес этой своеобразной популяции в общем населении той империи? Думаю, невелик. Но она-то и составляла целевую аудиторию Федора Михайловича, для нее он и творил. Допускаю, впрочем, что эта аудитория и заключала в себе почти всю читающую публику. А с течением времени мы, образованцы-разночинцы, сильно размножились, назвались интеллигенцией и за каких-нибудь сто лет запутали в своих сетях все народонаселение нашего богоспасаемого государства. И стали расти его тиражи. И превратился создатель нишевого продукта в певца загадочной русской души.
У Николая Семеновича – не то! Он от русской почвы никогда не отрывался, она его и питала. Родился и вырос он по его же признанию в Кромском уезде Орловской губернии, в самой русской сердцевине, на границе лесов и степей, среди мягкого, завораживающего, среднерусского, лесостепного ландшафта, неторопливо разворачивающего свои дали перед оком праздного путешественника; где мирно сошлись и перемешались северяне, сосна и ель, и южане, дуб, клен, вяз, бук, акация; где светлые и шустрые речушки прихотливо виляют среди лесистых берегов; где покатые склоны оврагов, по местному – логов, поросшие шиповником и боярышником, сходятся где-то глубоко внизу, и оттуда, из прохладной густой тени лещины и ольхи, едва слышно доносится лепет крохотного, с ладонь шириной, ручейка; где обширная луговина вдруг раздвинет в стороны рощу, и откроется глазу такая даль, на такую страшную глубину, что границы не усмотришь между бледным небом и подернутой дымкой землей.
Одно слово – вмещающий ландшафт. В строгом соответствии с коим пребывает и его живое содержимое. Это, кажется, еще Ключевский заметил. Не этому ли природно-ландшафтному разнообразию обязан своим происхождением прихотливый менталитет орловских земледельцев? И не ему ли обязан своим талантом Лесков?
Так или иначе, но именно этому загадочному феномену, самобытному характеру орловских мужиков и различным следствиям, отсюда проистекающим, посвящены многие сочинения Николая Семеновича. «Язвительный» – отсюда же.
Орловский мужик – это совершенно особенный мужик, сильно отличающийся от положительных и домовитых своих соседей, калужан и туляков. На эту ментальную особенность «орлов» еще Тургенев обратил внимание. Или одновременно с Лесковым, или даже прежде него.
Орловский мужик не то, чтобы ленив, нерукоделен, равнодушен к приходским делам и церковным праздникам или, скажем, менее других привязан к семье и родному краю – нет! Он любит волю! Ну и вороват, конечно. А как поманит его воля, обыкновенно по весне, когда работы в поле невпроворот, то – все! поминай как звали. Тут уж не до старосты с нарядом, не до семьи, не до сохи. Тут уж подпоясался – и в Черниговскую губернию. Зачем? По какому делу? «Водку дешевую пить», – подсказал становой на следствии. Подследственный отмолчался.
Ибо было и следствие, было, соответственно, и преступление, ибо одного без другого не бывает. Был и пострадавший иностранный подданный, на этот раз англичанин, хороший человек, Стюарт Яковлевич Ден, управляющий князя Куракина. Этот Ден добился больших успехов, управляя имениями князя в Полтавской и Воронежской губерниях, и теперь был нарочно отряжен князем, держащим свою штаб-квартиру, как и заведено, в Париже, откуда и управлять сподручней, в Орловскую с целью подтянуть местное княжеское хозяйство, обширное, благодатное, но хромавшее по неизвестной причине на обе ноги.
Справедливости ради надо отметить, что местное орловское чиновничество при знакомстве с Деном намекало ему, что Орловская губерния – это не то, что Воронежская или Полтавская, но Ден не внял. Имея за плечами положительный опыт и в совершенстве узнав характер русского мужика, Ден бодро приступил к работе.
Вскоре слава о его методах и достижениях разнеслась по всей округе: поставил имение на ноги; «…даже отъявленных воров, которых в нашем крае урожай, и тех определил в свое дело. Да еще как: самых известных лентяев поделал надсмотрщиками над работами; а воров, по нескольку раз бывших в остроге, назначил в экономы, в ключники да в ларечники, и все идет так, что целый округ завидует». Учредил гуманизм, розги упразднил, хочется думать, что и барщину сократил до требуемых законом трех дней, взбодрил завод, чтоб зимой без дела не сидели, ввел оплату за труды, работой непосильной не обременял, – но! требовал порядка во всем и отхожий промысел, столь любимый населением, пресек, паспорты в отъезд никому не выдавал: стало крестьянство как сыры в масле кататься.
Но вскоре ему это прискучило, ибо орловский мужик не приспособлен в масле кататься, ему волю подавай. Идиллии между властью предержащей и податным персоналом в очередной раз не случилось.
Год еще мужички терпели такое над собой издевательство, только князю в Париж челобитные отписывали, чтобы, значит, освободил их от Дена этого, ворога язвительного.
Не дождавшись освобождения, учинили русский бунт, тот самый, бессмысленный и беспощадный: Дена побили не до смерти, но чувствительно, завод и все хозяйственные постройки в экономии предали огню; первым делом сожгли контору ненавистную.
Губернатор пытался еще это дело на тормозах спустить, и князя телеграммой умиротворить. Князь было и согласился покончить дело полюбовно, и телеграфировал из Парижа, что он дает мужикам амнистию, с тем чтобы они всем обществом испросили у г-на Дена прощение и впредь не смели на него жаловаться.
Но мужики твердо стояли на своем: прощения попросим, потому как от нас не убудет, а уж опять его к себе принять не согласны.
Вследствие чего уголовное дело о поджоге и нанесении побоев поехало своим чередом и доехало до суда: троих в каторжные работы, человек двенадцать в арестантские роты, остальные же высечены при земском суде и водворены на жительство.
О судьбе Дена ничего более не известно; надо думать, отправился восвояси в Воронежскую.