Сам же Федор Михайлович и прилепил к названию пояснение – «фантастический рассказ». Весьма предусмотрительно поступил, видно, понимал: надо как-то подготовить читателя к усвоению этого неудобоваримого блюда.
Всё у Федора Михайловича «типы» да «мечтатели».
И безымянный главный герой «Кроткой», как ни рядись он в тогу трезвомыслящего человека, для чего даже от несправедливой на его взгляд дуэли отказался (не из трусости, а из сугубого мужества, то есть из готовности принять презрение однополчан, но взгляду своему, взвешенному, основательному, справедливому, не изменить), для чего пожертвовал карьерой офицера в хорошем полку, для чего сделался закладчиком, держателем кассы ссуд (весьма жесткая профессия, требующая большого самообладания от своего адепта – здесь без каменного, «трезвого», сердца как раз прогоришь); как ни доказывай нам и себе, что он именно «трезвомыслящий человек», тем не менее, он, вне всякого сомнения, самый настоящий «тип» и «мечтатель» и есть, очень знакомый нам плод творчества уважаемого автора, ставший уже классическим.
Кстати уж говоря, и сама «кроткая», тоже безымянная, разве не «тип», разве не «мечтатель»? Что, казалось бы, не жить с опамятовавшимся закладчиком, ноги ее целующим, готовым любой ее каприз благословлять аки дар небесный? Ан, нет, она хоть и «кроткая», но «тип». Нет – и все! Потому как чего-то не хватает, чтобы с головой утонуть в этом нежданно нахлынувшем на нее море любви. А не хватает малого – уверенности в ответе на вопрос: а люблю ли я сама? Да или нет? А без любви, сами понимаете, лучше – в окно. Да еще и с образом в руках.
Вот образ-то для чего? Разве, в надежде, что помилуют там, наверху?
А любовь была. Правильней сказать, было горячее девичье желание любить – он ведь ее из ада вытащил, да и собою недурен, хотя и старше лет на двадцать, и образован, и интерес искренний к себе сумел заронить в ней. Опять же, из потомственных дворян, если это имело какое-то значение. Впрочем, тут всякое лыко в строку – поди разберись, что в ее головке творилось. А ведь от желания любить, подкрепленного искренним интересом, до самой любви – пол шага.
Но вот этого пол шага и не хватило. Тут уж он сам и напортачил. Такую заумь на себя напустил, чтоб, значит, поплотней да понадежней ее к себе привязать; да еще каким хитрым способом: чтоб она полюбила до полного восторга, своим умом дойдя и узнав, какой он замечательный внутри себя человек, все сама, сама… Он не счел возможным и пальцем шевельнуть ей навстречу, все сама, сама… Более того, прямо объявил ей при сватовстве, что не особенно талантлив, не особенно умен, может быть даже не особенно добр, «довольно дешевый эгоист», и очень, очень может быть заключает в себе много неприятного и в других отношениях. При этом подразумевалось натурально, что сердце у него золотое. Но до этого она должна была дойти самостоятельно, без малейшей помощи с его стороны.
«Полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит!» Так что ли?
Помимо того подразумевалось, что она должна проникнуться уважением к его образованности, да еще и интересом к его загадочности, да еще и преклониться перед его таинственным, но блестящим прошлым, с которым он, претерпев достаточно за свое благородство, хотя и порвал навеки, но решился мстить… То есть, мстить, конечно, не прошлому, а обществу, его отвергшему.
Ну мыслимое ли это дело – столь многого желать и даже требовать от шестнадцатилетней девочки, которая и притворяться-то еще не выучилась!
А ведь она хотела любить…
«Главное, она с самого начала, как ни крепилась, а бросилась ко мне с любовью, встречала, когда я приезжал по вечерам, с восторгом, рассказывала своим лепетом (очаровательным лепетом невинности) все свое детство, младенчество, про родительский дом, про отца и мать. Но я все это упоение тут же обдал сразу холодной водой. Вот в том-то и была моя идея. На восторги я отвечал молчанием, благосклонным, конечно… но все же она быстро увидала, что мы разница, и что я – загадка».
Ну и бери ее любовь и радуйся – нет, этого кажется мало, при такой благоприятной обстановке хочется большего. Преклонения? Уважения? Положим, уважение может быть между супругами, может быть и достаточно длительное время. А преклонение? Оно же долго не живет ни при каких обстоятельствах. Да и к чему оно взрослому «трезвомыслящему» человеку? Конечно, если он «мечтатель» и «тип», тогда другое дело, от этих господ всего можно ожидать.
Рабства он от нее хотел, что ли? Рабства особого рода, добровольного, радостного, сладкого. Только вот не окажется ли такое рабство для раба по прошествии времени горше рабства по принуждению? Да и самому рабовладельцу может поднадоесть.
Но убедиться в справедливости этого предположения нам не было дано, так как дело приняло совсем другой оборот. Как ни школил «трезвомыслящий человек» «кроткую», а ничего у него не вышло – перестарался в упоении от своей идеи: добиться от нее «мольбы за свои страдания». Перегрел ситуацию до такой степени, что вышло даже прямо наоборот: таким знанием жизни, такой тоской и пошлостью повеяло от его позы на «кроткую», что она с отвращением отшатнулась. Пожалуй, и с ненавистью. В чем наш герой и убедился, подслушивая под дверью ее объяснение с пошлейшим бонвиваном из бывших сослуживцев. Заодно уж и в ее целомудрии и чистоте: она и хотела наказать мужа изменой, да в последний момент грязи испугалась. На измену не решилась; пробовала застрелить ненавистного, уже и револьвер приставила к виску спящего мужа (на самом-то деле он не спал, а просто ожидал своей участи из ее рук – не прост человек, ох, не прост!), и опять не решилась.
Благородная душа: не нужна тебе моя любовь, так и не бери, навязываться не буду, и мстить не буду – живи так. Хотя на самом деле, как выяснилось ближе к финалу, любовь в ее сердечке угасла не совсем.
Герой-то наш очнулся в конце концов, осознал цену своей «идеи», осознал, за каким сокровищем не пожелал нагнуться, какое счастье упустил, какой любовью пренебрег… И из-за чего? Из-за идеи! Ничего глупее и одновременно трагичней придумать невозможно.
Потом он, опамятовавшись, и в ногах у ней валялся, и землю целовал, на которой стоят ее ноги, и молился ей, и собачонкой ее себя называл… Но что-то в ней, хрупкой, сломалось. Она даже попробовала было пересилить себя, вернуть себе самой любовь к своему избавителю, но не вышло. Что-то сломалось в ее душе, и сломалось безвозвратно. А со сломанной душой какая любовь!
Не пожелала она броситься в море любви, а пожелала броситься в окно. Не из мести, конечно, а по настоящей причине, уважительной – из невозможности дальнейшей жизни.
Можете ли Вы, уважаемый читатель, представить что-либо подобное в наше практическое время? У нас сейчас не до сантиментов: «за деньги – да!», и все дела.
Что до красот стиля, то Федору Михайловичу явно не до них. Тут от мыслей тесно – только успевай записывать. Тут не до шлифовки. Хотя известно, что при желании и располагая временем – может; есть и примеры. Сам как-то проговорился, что имея столько же времени на творчество, как, например, Гончаров, то такой бы роман забабахал, что весь мир бы обомлел. Приблизительно так.
Есть два места, которые мне решительно не понравились – самая банальная безвкусица. Это упоминание о том, что «стоящие на высоте люди как бы тянутся сами книзу, бездну», а «приговоренные к смертной казни чрезвычайно крепко спят в последнюю ночь». Где мы только об этих феноменах не читали. Впрочем, возможно, во времена Достоевского эти выражения еще не были столь затерты.