Дым над городом стлался особенно густо в тот вечер, застилая грязновато-розовый закат и проникая в легкие едкой взвесью. Глеб Орлов, ведущий конструктор ОКБ Вектор, сидел в гостиной у сестры и чувствовал, как этот дым оседает внутри него тяжким грузом. Он был человеком могучего сложения, с руками, привыкшими чертить сложнейшие схемы, но теперь эти руки слабо лежали на коленях, а в груди бушевал привычный, но на сей раз особенно свирепый приступ кашля.
Вера, его сестра, с тревогой смотрела на брата. Она, врач от Бога, ненавидела свое бессилие перед его упрямым нежеланием лечиться. Твоя работа, Глеб, она тебя сожрет, говорила она. Он отмахивался, его ум был занят криогенными системами для новых ракет, задачами, в сравнении с которыми собственная плоть казалась досадной помехой.
Кашель внезапно перешел в нечто ужасающее. Глеб зашелся, лицо его посинело, он сделал несколько судорожных, бесплодных вдохов и вдруг обмяк, безвольно осев на подушку дивана.
Секунда показалась Вечной. Решив, что брат просто уснул от изнеможения, Вера подошла ближе. Глеб. Братец. Что с тобой.
Она дотронулась до его плеча, и тело его медленно, страшно завалилось набок. В ту же секунду профессиональный навык вытеснил в ней сестру. Пульса нет. Зрачки не реагируют. Тишина. Не та тишина, что бывает во сне, а густая, бездонная, всепоглощающая. Клиническая смерть.
Вера, сама не помня как, оказалась на полу, сдавливая его грудину в отчаянном, почти яростном ритме. В ушах стоял оглушительный звон, но сквозь него она услышала, как где-то этажом ниже затикали часы старого Ефима. Восьмая минута подходила к концу, когда под ее ладонью, уже почти онемевшей от усилий, дрогнуло, слабо, как первая вибрация запускаемого мотора, его сердце. Один удар. Другой. Воздух с хрипом и пеной заполнил легкие.
Живой. Голос Веры сорвался в шепот. Она обняла его, прижимаясь щекой к его холодному лбу. Мы думали. Мы думали, ты умер. Что уже все, конец.
Глеб медленно открыл глаза. Взгляд его был устремлен куда-то далеко, сквозь потолок, сквозь крышу, в самое небо. Он был полон неземного, тихого света.
Конца нет, прошептал он так тихо, что Вера скорее угадала, чем услышала слова. Там тоже жизнь. Но другая. Лучше.
Позже, когда он пришел в себя, Глеб Орлов, человек, чей разум был вышколен логикой и дифференциальными исчислениями, с педантичной точностью инженера начал восстанавливать в памяти пережитое. Его доклад на Международном форуме Диалог Наук произвел эффект разорвавшейся бомбы. Придумать такое невозможно, заявил, качая головой, седой как лунь профессор Аркадий Крушинский. Репутация Орлова была безупречна, его вклад в космонавтику не оставлял места для сомнений в его вменяемости.
До этого дня я считал себя абсолютным атеистом, говорил Глеб, глядя на аудиторию честными, уставшими глазами. Я доверял только фактам. А фактом было то, что мое сердце остановилось. Воздух с хрипом покинул мои легкие, и в мозгу промелькнула мысль — все, финал.
Но сознание не исчезло. Напротив, оно обострилось до немыслимой остроты. Первым чувством была легкость. Я не чувствовал своего больного тела — ни измученных бронхов, ни ноющего сердца. Я был чистым сознанием, клубком мыслей и воспоминаний. И я летел. Летел по гигантскому, сияющему тоннелю, стены которого были не из вещества, а из сгустков информации, из спрессованного смысла. Я мысленно пожелал замедлить полет — и замедлил. Пожелал вернуться — и вернулся. Ужаса не было. Был восторг познания. Я существовал. Я мыслю — следовательно, существую. И мое мышление было причиной.
Он описывал мир, лишенный солнца, но залитый ровным, безтеневых светом. Мир, где не было верха и низа, где время текло не линейно, а разом во всех направлениях. Он мысленно представил свой старый, сломанный ламповый приемник Марс, с которым не мог расстаться по сентиментальным причинам. И в тот же миг он узрел его — не как предмет, а как совокупность всей его истории. Он знал, где была добыта руда для его деталей, видел лицо сталевара, плавившего металл, чувствовал его усталость в конце смены и его тихую радость при виде играющих детей. Он знал, какой именно конденсатор вышел из строя. И позже, очнувшись, он заменил его, и приемник ожил.
Но самое главное открытие ждало его впереди. Осознание пришло не сразу — его информационное взаимодействие с миром перестало быть односторонним. На его мысленный вопрос являлся ответ, причем знания, которые ему открывались, многократно превосходили все, что он знал при жизни. Два года его КБ билось над проблемой резонансных колебаний в конструкции нового аппарата. И тут, в сияющем тоннеле, он увидел задачу целиком, во всей ее многогранности, и алгоритм решения возник сам собой, ясный и законченный. Позже он запишет его и внедрит.
И тогда он понял — его ведет Некто. Вездесущий, безграничный, всесильный и полный любви. Он не видел Лика, но чувствовал Его всем своим существом — остро, как боль, и сладостно, как первая любовь. Это был Бог. Тот, в Кого он не верил. И этот Бог делал все, чтобы не испугать его, открывая ему причинно-следственные связи мироздания.
Вдруг его что-то потянуло назад. Меня тащили, как морковку из грядки. Мне не хотелось возвращаться. Все замелькало, и я увидел лицо сестры. Испуганное, земное, любимое лицо. А я сиял от восторга.
Вернувшись, Глеб обнаружил, что все часы в квартире Веры — настенные, каминные, даже ее маленькие ручные часики — остановились. Все, кроме тех, что тикали у Ефима. Старый часовщик, узнав о случившемся, лишь мудро хмыкнул. Это он, барин, время твое земное кончилось. А новое еще не началось. Вот они и стали.
Глеб взял в руки Библию, книгу, которую он прежде считал сборником мифов. Его взгляд упал на строку: В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Слово. Информация. Глобальная информационная суть. Так он нашел подтверждение своему опыту.
Но была и тень. В том сияющем мире он не только видел решение инженерных задач. Он с неотвратимой ясностью осознал свою вину перед стариком Субботиным. Он увидел, как его поспешная, жесткая критика, рожденная юношеским максимализмом, оборвала тонкую нить вдохновения учителя. И эта нить болью отозвалась в нем там, где не было боли.
Однажды вечером, глядя на затухающие угли в камине, он сказал Вере тихо. Знаешь, Вера. Там, в том мире. Я понял, что мышление обладает свойством причинности. Каждая наша мысль — это камень, брошенный в воду. Круги расходятся дальше, чем мы можем представить. Чтобы не причинить зла, нужно следовать заповедям. Это не предписание. Это — инструкция по технике безопасности для души.
Он умолк. За окном в сумерках тонул в дымке город. Глеб Орлов, ученый, прикоснувшийся к Богу, сидел в кресле, и в его глазах, устремленных в гаснущее небо, жила тихая, неземная радость, смешанная с глубокой, взрослой печалью. Смерть для него теперь была не концом. Она была дверью. И он знал, что за ней его ждет иная, лучшая жизнь, где нет ни боли, ни времени, ни невысказанных прощений.