Два года Тамара Ивановна методично настраивала сына против меня, и я терпела, пока в одну субботу не решила ответить. Вот только результат оказался совсем не таким, какого я ожидала.
Всё началось с мелочей. С того, как она морщилась, пробуя мой борщ.
— Что-то кисловат, — говорила она, отодвигая тарелку. — Андрюша, ты же любишь посытнее. Помнишь, как я тебе готовила?
Андрей кивал, продолжая есть, но я видела — сомнение уже посеяно.
Потом были мои «неправильные» шторы.
— Слишком яркие, дорогая. В спальне нужны спокойные тона. У Андрюши всегда была чувствительность к свету, — вздыхала свекровь, оглядывая нашу квартиру. — Но ты же не знала, конечно.
Я знала. Андрей спал как убитый при любом освещении. Но Тамара Ивановна умела говорить так, что я начинала сомневаться в собственной памяти.
Она приезжала каждую субботу. Без звонка, без предупреждения — просто появлялась на пороге с судочками, полными еды.
— Принесла сыночку. А то он у тебя совсем исхудал, — улыбалась она, протискиваясь в прихожую.
Андрей не худел. Наоборот, даже поправился на пару кило. Но свекровь видела то, что хотела видеть.
В первый год я пыталась дружить. Звонила, приглашала на чай, спрашивала советы. Она отвечала вежливо, холодно, и каждый раз находила повод указать на мою несостоятельность.
— Милая, а ты знаешь, что Андрей не любит жареное на ужин? У него желудок слабый с детства.
— Как интересно ты пол моешь. Я бы начала с углов, но это, конечно, твоё дело.
— Андрюша говорил, ты опять забыла погладить ему рубашку. Бедный мальчик, сам гладил перед работой.
Я не забывала. Андрей просто не сказал, что рубашка нужна срочно. Но для Тамары Ивановны это была моя вина.
А потом начались разговоры с сыном. Тихие, на кухне, когда я якобы не слышала.
— Сынок, ты уверен, что она тебя любит? Посмотри, как она ведёт хозяйство. Неряшливо.
— Мама, всё нормально, — отмахивался Андрей.
— Нормально? Ты заслуживаешь лучшего. Помнишь Светочку из вашего подъезда? Вот та девушка была заботливая.
Я стояла за дверью, сжимая кулаки. Хотелось ворваться, высказать всё. Но я боялась. Боялась показаться истеричкой, скандалисткой, плохой женой.
Второй год был хуже. Тамара Ивановна почувствовала, что территория завоёвана, и усилила натиск.
Она начала приезжать дважды в неделю. Вытирала пыль, которой не было, переставляла вещи, перемывала посуду.
— Я просто хочу помочь, — улыбалась она. — Вижу, ты устаёшь.
Я не уставала. Я работала, вела дом, готовила. Но её помощь превращала меня в неумеху, которая не справляется без присмотра.
Андрей начал меняться. Стал придирчивее, холоднее. Замечания сыпались по мелочам — мол, ужин пересолен, квартира убрана плохо, я мало времени уделяю ему.
— Может, тебе на работу меньше ходить? — предложил он однажды. — Мама права, дом требует внимания.
— Андрей, мы оба работаем. Я зарабатываю не меньше тебя.
— Ну да, но я же мужчина. Мне карьера важнее.
Я молчала. Это были не его слова. Это была Тамара Ивановна, говорящая его ртом.
Перелом наступил в одну субботу. Свекровь пришла, как обычно, с судочками и недовольным лицом.
— Андрюша дома?
— На рыбалке с друзьями.
— Значит, только мы с тобой, — она прошла на кухню, огляделась. — Знаешь, Марина, я хотела с тобой поговорить.
Я насторожилась. Тамара Ивановна никогда не называла меня по имени просто так.
— Слушаю.
— Я вижу, тебе тяжело. Работа, дом, Андрей. Может, стоит отпустить его? — она говорила мягко, почти ласково. — Ты же понимаешь, что не справляешься. Он несчастен.
Я уставилась на неё.
— Простите?
— Он несчастен, дорогая. Не говорит, конечно, деликатный мальчик. Но я вижу. Ты не подходишь ему. Разные вы.
— Это вам он так сказал?
— Не надо так. Я мать, я чувствую. Он мучается, но молчит из жалости. Подумай — может, лучше разойтись по-хорошему? Пока дети не появились.
Внутри всё сжалось в тугой узел. Значит, вот оно. Два года работы — и финал. Она хочет, чтобы я ушла. Сама. Тихо. Без скандала.
— Знаете что, Тамара Ивановна, — я встала, — я с вами не согласна. Я не собираюсь уходить. И если Андрей несчастен, пусть сам мне скажет.
— Ты упрямая, — она поджала губы. — Глупая девчонка. Держишься за то, что тебе не принадлежит.
— Андрей — мой муж. Это вам он не принадлежит.
Она побледнела.
— Как ты смеешь?
— Смею, — я шагнула ближе. — Два года я терплю ваши намёки, подколки, манипуляции. Вы настраивали сына против меня, внушали, что я плохая жена. Но хватит. Я не уйду. И если вам это не нравится — дверь вон там.
Тамара Ивановна встала. Лицо перекошено, руки дрожат.
— Ты пожалеешь. Я сделаю всё, чтобы Андрей тебя бросил. Всё!
— Попробуйте.
Она схватила сумку и вылетела из квартиры, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла в серванте.
Я осталась стоять посреди кухни. Сердце колотилось, ноги подгибались. Я сделала это. Наконец-то дала отпор.
Но радости не было. Был страх. Что теперь? Что она скажет Андрею? Как он отреагирует?
Ждать пришлось недолго. Уже вечером муж вернулся с рыбалки — хмурый, молчаливый. Прошёл мимо меня, бросил куртку на диван.
— Мама звонила, — бросил он.
— Знаю.
— Рассказала, что ты её выгнала.
— Не выгнала. Попросила уйти, когда она предложила мне развестись с тобой.
Андрей обернулся.
— Что?
— Твоя мама прямым текстом сказала, что я тебе не подхожу, ты несчастен, и лучше бы нам разойтись. Поэтому я ответила. Жёстко, может быть, но ответила.
Он молчал, переваривая.
— Мама так не сказала бы.
— Сказала. Дословно. Можешь не верить — твоё право. Но это правда.
— Ты неправильно поняла. Она просто волнуется за меня.
— Андрей, очнись! — я не выдержала. — Два года она капает тебе на мозги! Я плохая, я неумелая, я не забочусь. Хотя я работаю, готовлю, убираю, стираю! Я делаю всё, чтобы тебе было хорошо! А она это обесценивает!
— Ты преувеличиваешь.
— Нет! — голос сорвался. — Ты просто не видишь! Ты слушаешь её, а не меня! Для тебя её слово важнее!
Мы стояли друг напротив друга. Андрей отвёл взгляд.
— Не знаю, что сказать.
— Скажи, чья ты сторона. Мамина или моя.
— Это нечестно. Она моя мать.
— А я твоя жена.
Он помолчал. Потом тихо произнёс:
— Мне нужно подумать.
И ушёл в комнату.
Я провела ночь на кухне. Пила чай, смотрела в окно, думала. Может, зря я ответила? Может, надо было молчать дальше, терпеть?
Нет. Хватит. Я не могу жить в доме, где меня не уважают.
Утром Андрей ушёл на работу, не позавтракав. Я пошла на свою. День прошёл в тумане — я механически делала дела, отвечала на звонки, но мысли были далеко.
Вечером муж пришёл поздно. Сел за стол, когда я уже убирала посуду.
— Я говорил с мамой, — начал он.
— И?
— Она обиделась. Сказала, что хотела как лучше, а ты её оскорбила.
— Конечно, — усмехнулась я. — А что ты ответил?
— Попросил её больше не лезть в нашу жизнь.
Я замерла, обернулась.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Я подумал. Ты права — она перегибала. Я не замечал, потому что привык. Но теперь вижу. Прости.
Слёзы подступили к горлу.
— Спасибо.
Он встал, обнял меня. Я прижалась к его плечу, и впервые за два года почувствовала — он на моей стороне.
Но радость длилась недолго.
Через три дня Тамара Ивановна объявилась снова. Позвонила в дверь вечером, стояла на пороге с красными глазами.
— Андрюша, можно войти?
Он растерялся, посмотрел на меня. Я кивнула — пусть войдёт.
Свекровь прошла в зал, села на край дивана.
— Сынок, я хочу извиниться. Перед вами обоими.
Мы с Андреем переглянулись.
— Я была не права. Лезла, давила, пыталась управлять. Просто... просто мне страшно. Ты мой единственный сын. Я боюсь тебя потерять.
Голос дрогнул. Она вытерла слёзы платочком.
— Когда ты женился, я поняла — теперь я не главная. И не смогла с этим смириться. Поэтому старалась доказать, что я лучше, нужнее. Глупо, правда?
Андрей сел рядом.
— Мам, я же никуда не денусь.
— Знаю. Теперь знаю. Марина, прости меня. Я вела себя отвратительно. Ты хорошая жена, хорошая хозяйка. Я просто не хотела это видеть.
Я смотрела на неё и не знала, что чувствовать. Злость? Жалость? Недоверие?
— Хорошо, — выдавила я. — Принято.
Она кивнула, встала.
— Я не буду больше вмешиваться. Обещаю. Приеду, только если позовёте сами.
Тамара Ивановна ушла. Андрей проводил её до лифта, вернулся задумчивый.
— Как думаешь, она серьёзно?
— Не знаю, — призналась я. — Хочется верить.
Но что-то внутри подсказывало — это ещё не конец. Тамара Ивановна слишком легко сдалась. Слишком быстро. Женщина, которая два года плела интриги, не может измениться за три дня.
И я оказалась права.
Неделю было тихо. Свекровь не звонила, не приезжала. Мы с Андреем начали налаживать отношения — разговаривали больше, проводили вечера вместе, строили планы.
А потом случилось то, чего я совсем не ожидала.
В субботу утром раздался звонок. Андрей взял трубку, лицо вытянулось.
— Что? Когда? Хорошо, еду.
Он бросил телефон, начал одеваться.
— Что случилось?
— Мама. Её увезли... — он запнулся. — В больницу. Соседка звонила, говорит, плохо ей.
Сердце ухнуло. Я не любила Тамару Ивановну, но не желала ей беды.
— Поехали вместе.
Мы примчались в больницу. Свекровь лежала в палате — бледная, слабая, но живая. Увидев нас, слабо улыбнулась.
— Андрюша... Марина...
— Мам, что с тобой?
— Давление подскочило. Stress, говорят врачи. Переживала... из-за нас.
Она взяла его руку.
— Прости, сынок. Я не хотела вас расстраивать. Но когда поняла, что теряю тебя... сердце не выдержало.
Андрей побледнел.
— Мам, не говори так.
— Говорю. Жить мне осталось недолго. Хочу, чтобы вы были счастливы. Вы с Мариной. Я больше не буду мешать. Обещаю.
Я смотрела на эту сцену и чувствовала — что-то не так. Слишком театрально. Слишком вовремя. Но Андрей верил. Он сидел рядом, держал её руку, и вина читалась в каждой черте его лица.
— Мам, всё будет хорошо. Мы рядом. Ты поправишься.
— Конечно поправлюсь, — она погладила его ладонь. — Главное, что мы помирились. Правда, Марина?
Она посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то — торжество? насмешка? — но так быстро, что я могла ошибиться.
— Правда, — ответила я сухо.
Мы пробыли в больнице до вечера. Врачи говорили, что состояние стабильное, опасности нет, через пару дней выпишут. Но Андрей извёлся весь.
— Это из-за меня, — твердил он по дороге домой. — Я её расстроил. Мог бы мягче поговорить.
— Андрей, у неё просто давление поднялось. Бывает.
— Из-за стресса! Который я создал!
Я промолчала. Спорить было бесполезно.
Следующие дни превратились в кошмар. Андрей разрывался между работой, больницей и домом. Я пыталась помочь — готовила еду в судочках, чтобы он отвозил матери, справлялась о её состоянии.
Тамара Ивановна играла роль идеально. Слабая, благодарная, трогательная.
— Марина, спасибо за заботу. Ты такая добрая.
— Андрюша, не беспокойся, я справлюсь. Главное, чтобы вы были счастливы.
— Простите меня, дети. Я так виновата.
И Андрей таял. Вина съедала его изнутри.
Когда свекровь выписали, он настоял, чтобы она пожила у нас.
— Марин, ну пару недель. Ей нельзя одной, врач сказал.
— Хорошо, — согласилась я, хотя внутри всё сопротивлялось.
Тамара Ивановна переехала к нам. И началось.
Сначала тихо. Она была паинькой — благодарила за каждую мелочь, не возражала, не лезла. Идеальная гостья.
Но потом начались «случайности».
— Ой, Марина, прости, я не знала, что это твоя кружка. Разбила нечаянно.
— Андрюша, ты не поможешь мне подняться? Голова кружится, а Марина на работе.
— Милая, не могла бы ты постирать мне вещи? Сама не дотянусь до машинки, спина болит.
Просьбы, просьбы, просьбы. Мелкие, вроде бы невинные. Но они накапливались.
А потом Тамара Ивановна начала болеть. То голова, то сердце, то давление. Андрей вызывал врача, тот говорил — всё в порядке, возрастное. Но свекровь стонала, держалась за грудь, и сын бледнел.
— Мам, может, тебе в больницу?
— Нет, сынок. Я дома, с тобой, мне легче.
Две недели превратились в месяц. Месяц — в два. Тамара Ивановна прочно обосновалась в нашей квартире.
Я начала сходить с ума. Каждый вечер — одно и то же. Андрей возится с матерью, я сижу на кухне одна. Мы почти не разговариваем. Интимной жизни нет — свекровь в соседней комнате, стены тонкие.
— Андрей, когда она уедет? — спросила я однажды.
— Ну как она уедет? Ей плохо.
— Врачи говорят, она здорова.
— Врачи не всё видят. Я же вижу, ей тяжело.
— А мне легко?
Он посмотрел удивлённо.
— Тебе-то что? Она же тихо сидит, не мешает.
Не мешает. Боже.
Я поняла — Тамара Ивановна выиграла. Она вернулась в нашу жизнь, да ещё и в роли жертвы. Теперь прогнать её невозможно — Андрей не простит.
Но я не собиралась сдаваться.