Я стояла перед дверью собственной квартиры и не узнавала её. Даже звонок сменили — вместо обычной кнопки красовалась электронная панель. Я нажала на неё, и изнутри донеслось жужжание дрели и голоса.
Дверь открыл Максим. Растрёпанный, в старой футболке, перепачканной штукатуркой. На лице играла неуверенная улыбка.
Начало этой истории читайте в первой части.
— Оль! — он попытался обнять меня, но я отстранилась и шагнула в прихожую.
То, что я увидела, не поддавалось описанию. Стены ободраны до кирпича, на полу груды мусора, пыль висит в воздухе. Моего шкафа нет — на его месте зияет пустота. Зеркала, которое мне подарила бабушка, тоже нет.
— Что здесь происходит? — спросила я тихо, слишком тихо.
— Сюрприз! — радостно выкрикнула из глубины квартиры свекровь. Она вышла из гостиной, вытирая руки тряпкой. — Мы решили обновить всё! Видишь, как будет красиво? Современно!
Я прошла дальше, в гостиную. Мой диван исчез. Книжный стеллаж — исчез. Обои, которые я выбирала два года, лежали в углу грудой мусора. На их месте красовалась голая стена, частично покрытая новой штукатуркой.
— Где мои вещи? — голос дрожал, несмотря на попытки контролировать эмоции.
— На балконе часть, остальное выкинули, — небрежно бросила Людмила Петровна. — Старьё одно было. Я уже новую мебель заказала, итальянская, представляешь? Через неделю привезут.
— Вы выкинули мои вещи, — повторила я, оборачиваясь к Максиму. — Без моего разрешения. Сделали ремонт в моей квартире. Без моего разрешения.
— Ну Оль, не драматизируй, — он провёл рукой по волосам, оставив белую полосу штукатурки. — Хотели как лучше. Мама говорит, давно пора было обновить интерьер. Тебе же понравится!
— Мне понравится, — протянула я и достала телефон. — Сейчас проверим.
Я включила камеру и начала снимать. Медленно, методично. Разгромленную прихожую, ободранные стены, кучи мусора. Свекровь попыталась загородить собой комнату:
— Ты что делаешь? Прекрати немедленно!
— Фиксирую ущерб, — ответила я спокойно. — Для суда.
Максим побледнел.
— Какого суда? Ты чего несёшь?
Я прошла на кухню. Там тоже орудовали мастера — меняли плитку. Мою бирюзовую плитку, которую я выбирала целый месяц, сбивали и выкидывали.
— Стоп, — сказала я рабочим. — Прекратите немедленно.
Один из них, мужик лет сорока, посмотрел на меня непонимающе:
— А вы кто?
— Я хозяйка этой квартиры. Кто вам разрешил здесь работать?
— Нам заказчик... — он кивнул в сторону Максима. — Он оплатил аванс, договор подписал.
— Договор, — я повернулась к мужу. — Максим, ты подписывал договор на ремонт в квартире, которая находится в совместной собственности, без согласия второго собственника?
Он открыл рот, закрыл, снова открыл.
— Я... думал, тебе будет приятно...
— Мужики, — обратилась я к рабочим, — работу прекращаем. Договор недействителен, так как подписан с нарушением прав собственности. Если хотите получить деньги — подавайте в суд на заказчика, — я кивнула на Максима. — Вот его адрес и данные.
Я продиктовала. Рабочие переглянулись, старший что-то быстро записал в телефон.
— Значит, мы работать не будем?
— Не будете. Свободны.
Они начали собирать инструменты. Людмила Петровна завизжала:
— Да как ты смеешь! Максим, ты что, позволишь этой... этой...
— Собственнице жилья распоряжаться своей недвижимостью? — подсказала я. — Позволю ли я себе это? Конечно. Ещё как позволю.
Максим схватил меня за руку:
— Оля, давай поговорим нормально. Без истерик.
Я высвободилась.
— Истерик? Максим, вы меня выгнали из моей квартиры. Устроили здесь ремонт без моего ведома. Выкинули мои вещи. И ты хочешь поговорить без истерик?
— Мы хотели сделать приятное! — заорала свекровь. — Неблагодарная! Мы тут месяц горбатились, деньги вложили!
— Деньги, — я усмехнулась. — Сколько?
— Пятьсот тысяч уже ушло, — выпалил Максим. — На материалы, работу. Мама свои сбережения вложила.
— Прекрасно, — я достала папку, которую принесла с собой. — Значит, так. Вот документы на квартиру. Видите? Первоначальный взнос — два миллиона, из моего наследства. Бабушка мне оставила. Есть все подтверждения. Остальное в ипотеку, которую последние два года плачу в основном я, потому что у тебя, Максим, работа "нестабильная".
Я разложила бумаги на подоконнике — единственной чистой поверхности.
— Значит, по закону, при разводе я имею право на большую часть квартиры. Или на всю квартиру с выплатой тебе компенсации. Мой юрист всё посчитал.
Максим стоял как громом поражённый. Свекровь открыла рот, но ничего не вышло.
— При этом, — продолжила я, — вы самовольно сделали ремонт, испортив имущество. Это отдельный иск. Плюс моральный ущерб. Хотите, посчитаем, во что вам это выльется?
— Ты... ты о разводе говоришь? — пробормотал Максим.
Я посмотрела на него. На мужчину, с которым прожила семь лет. Который сейчас стоял растерянный, беспомощный, и впервые, кажется, понимал, что натворил.
— Я говорю о том, что имею право распоряжаться своей собственностью, — ответила я. — И о том, что больше никто и никогда не будет решать за меня, где мне жить.
— Оленька, — свекровь вдруг изменилась в лице, голос стал вкрадчивым, — ну зачем ты так? Мы же семья. Разве семья так поступает?
— Вы правы, — кивнула я. — Семья так не поступает. Семья не выгоняет родного человека из дома. Не распоряжается чужим имуществом. Не игнорирует чувства и права. Так что вопрос — кто здесь вёл себя не как семья?
Повисла тишина. Даже рабочие, уже собравшие инструменты, замерли у двери, наблюдая за разворачивающейся драмой.
— Вы знаете что, — сказала я, убирая документы обратно в папку, — я дам вам двадцать четыре часа. За это время вы съезжаете отсюда. Вовка с женой — тоже. Приводите квартиру в порядок насколько возможно. Мусор вывозите, мои вещи с балкона возвращаете на место.
— А если мы не съедем? — выпалила Людмила Петровна с вызовом.
— Тогда я подаю заявление в полицию о самоуправстве, иск в суд о разделе имущества и возмещении ущерба. И поверьте, я выиграю. Мой юрист очень хорош.
Я направилась к выходу, но у двери обернулась:
— Ах да, Максим. Ключи от квартиры. Все экземпляры. Твои, мамины, Вовкины. Завтра к шести вечера я приду, и их не должно быть здесь никого, кроме моих вещей.
— Оля, подожди, — он шагнул ко мне. — Давай обсудим. Я не хочу развода. Я люблю тебя.
Я остановилась. Посмотрела ему в глаза.
— Знаешь, Макс, наверное, ты правда по-своему любишь. Но любовь без уважения — это не любовь. Это эгоизм. Ты неделю не интересовался, как я там, где я, что со мной. Ты позволил своей маме распоряжаться моей жизнью. Ты не услышал меня тогда, не слышишь и сейчас.
— Я исправлюсь, — выдохнул он. — Клянусь.
— Может быть, — я пожала плечами. — Но не со мной. Мне нужно время подумать. Очень много времени.
Я вышла из квартиры под тяжёлыми взглядами. В подъезде ноги подкосились, и я села на ступеньку. Руки тряслись, сердце колотилось как бешеное. Но внутри была странная, почти пьянящая лёгкость.
Телефон завибрировал — сообщение от Лены: "Ну как? Жива?"
"Жива. Более того — живее всех живых", — ответила я.
На следующий день, ровно в шесть вечера, я открыла дверь своей квартиры своим ключом. Внутри никого не было. Мусор вывезен, мои вещи с балкона вернулись, хотя и в хаотичном порядке. На кухонном столе лежала куча ключей — восемь штук, как выяснилось. Я даже не знала, что их столько наделали.
И записка. Помятая, исписанная корявым почерком Максима:
"Оля, прости. Я всё понял. Мы съехали. Мама обещала больше не лезть. Вовка извиняется. Я тоже. Дай шанс всё исправить. Пожалуйста."
Я сложила записку и положила в ящик стола. Не выкинула — положила. Может, потом перечитаю. А может, нет.
Квартира была полуразрушенная, но моя. Только моя. Я прошлась по комнатам, открыла окна — проветрить от пыли и чужого присутствия. Села на пол в гостиной, прислонившись к ободранной стене.
Телефон зазвонил. Незнакомый номер.
— Алло?
— Ольга? Это Марина, жена Вовки. Можно?
— Слушаю.
— Я хотела извиниться. За всё. Мы правда не знали, что так получится. Людмила Петровна сказала, что вы договорились, а когда я засомневалась... короче, я должна была раньше вмешаться. Прости.
Голос был искренним, расстроенным.
— Марина, спасибо, что позвонила, — ответила я мягче. — Я не держу зла на вас с Вовкой. Вы хотя бы поняли, что было не так.
— Если что-то нужно... с ремонтом помочь, или ещё что... дай знать, ладно?
— Ладно, — согласилась я. — Спасибо.
После разговора я ещё долго сидела в тишине. Потом достала телефон и написала Игорю: "Спасибо за помощь. Надеюсь, твои услуги больше не понадобятся. Но документы сохраню."
"Правильно, — ответил он почти сразу. — На всякий случай. Как сама?"
"По-новому, — напечатала я. — Страшно и свободно одновременно."
"Это называется жизнь. Удачи тебе, Оля."
Вечером приехала Лена с пиццей и вином.
— Ну что, победительница, — она огляделась, — разгром, конечно, тот ещё. Но зато твой разгром.
— Мой, — согласилась я, и мы чокнулись пластиковыми стаканами прямо на полу среди строительной пыли.
— И что теперь? — спросила Лена. — Будешь возвращать его?
Я задумалась.
— Не знаю. Честно — не знаю. Может, он правда изменится. Люди меняются, когда теряют что-то важное.
— А может, не изменится.
— Может, — кивнула я. — Но это уже будет мой выбор. Осознанный. А не просто терпение из страха остаться одной.
— Ты и не одна, — Лена толкнула меня плечом. — Ты с собой. Наконец-то.
Через неделю Максим снова написал. Длинное сообщение, сумбурное, но искреннее. Что понял, где был не прав. Что поговорил с мамой серьёзно, объяснил границы. Что хочет попробовать начать заново, если я дам шанс. Что записался к психологу — разбираться, почему всю жизнь не мог матери отказать.
Я прочитала и не ответила сразу. Положила телефон и занялась своими делами. Договорилась с бригадой — нормальной, по рекомендации, — чтобы восстановить квартиру. Но уже так, как хотела я. Давно мечтала о светлых стенах и больших окнах без тяжёлых штор — теперь будет именно так.
Подработка неожиданно выстрелила — начальница предложила постоянную позицию с повышением. Я согласилась. Деньги были нужны на ремонт, да и вообще — приятно чувствовать себя ценной.
Ещё через неделю я согласилась встретиться с Максимом. В кафе, нейтральная территория. Он пришёл раньше, сидел у окна, теребил салфетку. Когда я вошла, вскочил, чуть не опрокинув стул.
— Оль, — выдохнул он. — Спасибо, что пришла.
Мы заказали кофе. Молчали, пока официант возился с чашками. Потом Максим заговорил:
— Я много думал. Всё это время. И понял... я вёл себя как последний козёл.
Я хмыкнула:
— Цитируешь Лену?
— Она мне тоже высказала, да, — он улыбнулся виноватой улыбкой. — Но я и сам понял. Оль, я правда не хотел тебя обидеть. Просто... мама всегда была рядом, всё решала. И я привык. Не подумал, что ты...
— Что у меня тоже есть чувства? — подсказала я. — Что я не прислуга, а жена?
Он кивнул, уставившись в чашку.
— Я был эгоистом. И слепым. Не видел, как тебе было плохо.
Я пила кофе маленькими глотками. Он был горьковатый, крепкий. Бодрил.
— Максим, знаешь что... Может, ты и правда понял. Сейчас понял. Но это не значит, что я должна вернуться и сделать вид, будто ничего не было.
— Я не прошу, — он поднял на меня глаза. — То есть прошу, конечно. Но понимаю, если ты не хочешь. Просто... дай мне шанс доказать. Не словами, а делами.
— Делами? — переспросила я. — Какими, например?
Он достал бумагу. Я развернула — договор о разделе квартиры. Добровольный. По нему большая часть отходила мне, он соглашался на меньшую долю и отказывался от каких-либо претензий.
— Ты это серьёзно? — я уставилась на документ.
— Серьёзно. Юрист говорит, при заверении это будет железно. Ты... ты была права. Квартира больше твоя. И я не хочу, чтобы ты боялась, что я снова что-то сделаю без твоего ведома.
Я сложила бумагу, убрала в сумку.
— Хорошо. Это правильный шаг.
— И ещё, — он нервно облизнул губы, — мама переезжает. К Вовке. Насовсем. Говорит, что поживёт с внуками, поможет Марине. Но на самом деле я ей сказал: если она хочет сохранить отношения со мной — больше никакого вмешательства в мою жизнь.
Я приподняла брови:
— Сильно. Она согласилась?
— Не сразу, — он хмыкнул. — Сначала истерика была, что я неблагодарный сын. Потом поняла, что я не шучу. Согласилась.
Мы ещё поговорили. Он рассказывал про психолога, про то, что начал разбираться в созависимости и границах. Я слушала и думала — а верю ли я? Хочу ли дать шанс?
Ответ был странный: не знаю. Пока не знаю.
— Максим, — сказала я под конец встречи, — я не обещаю, что мы сойдёмся снова. Не обещаю даже, что буду поддерживать связь регулярно. Мне нужно время. Для себя.
— Понимаю, — кивнул он. — Сколько нужно — столько бери.
— Но, — я помолчала, — если ты действительно изменишься... если через полгода, год ты будешь другим человеком... может, мы попробуем. Заново. С чистого листа.
Глаза его загорелись надеждой.
— Правда?
— Правда. Но это не гарантия, Макс. Это просто... возможность.
— Спасибо, — он потянулся через стол, накрыл мою руку своей. — Я постараюсь. Очень постараюсь.
Я не убрала руку сразу. Посидели так немного. Потом я всё-таки высвободилась, допила кофе и встала.
— Мне пора. Жду документы на согласование, сегодня у нотариуса надо забрать.
— Оль, — окликнул он, когда я уже направилась к выходу, — ты... ты красивая очень. Я давно не говорил, да?
Я обернулась, усмехнулась:
— Давно. Лет пять, наверное.
— Прости, — он улыбнулся грустно. — Буду исправляться.
На улице было солнечно. Я шла по проспекту, и город казался другим — ярче, просторнее. Или это я изменилась?
Телефон завибрировал — сообщение от Лены: "Как встреча? Он на коленях пополз?"
"Почти, — написала я. — Но я не простила. Пока."
"Правильно. Пусть попотеет."
Я засмеялась и убрала телефон в карман.
Дома, в полуотремонтированной квартире, я разложила документ, который дал Максим. Перечитала внимательно. Всё честно, без подвохов. Завтра отнесу юристу, пусть посмотрит. Если всё чисто — подпишу.
А дальше... дальше посмотрим.
Я открыла окно на кухне, и ветер растрепал волосы. Внизу шумел город, жизнь шла своим чередом. Моя жизнь тоже шла — и впервые за долгое время я чувствовала, что это именно моя жизнь. Не чья-то чужая, в которую я втиснулась ради спокойствия.
Через три месяца ремонт закончили. Квартира преобразилась — светлые стены, новая мебель, которую я выбирала сама, любимые книги на полках. Свекровь правда переехала к Вовке. Максим присылал фотографии с сеансов психолога — не сами сеансы, конечно, а доказательства, что ходит. Приглашал на ужины, в кино. Я соглашалась иногда. Мы разговаривали, и он был другим — внимательным, слушающим.
Но я не спешила. Наслаждалась свободой, работой, собой.
Однажды вечером, когда мы сидели в том же кафе, Максим спросил:
— Есть шанс, что ты меня простишь?
Я посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты знаешь, Макс... Прощение — это не разовая акция. Это процесс. И я в процессе. Может, когда-нибудь доберусь до конца. А может — нет.
— Но ты не исключаешь? — в голосе была робкая надежда.
— Не исключаю, — согласилась я. — Но и не обещаю. Я научилась не жить ожиданиями других. Даже твоими.
Он кивнул, и я заметила, что он не обиделся. Раньше обязательно надулся бы, закрылся. А сейчас просто принял.
— Ты изменилась, — сказал он тихо. — Стала... сильнее что ли.
— Я стала собой, — поправила я. — Просто раньше ты этого не замечал.
Мы расстались у метро, и он не попытался поцеловать меня, только пожал руку. Я ехала домой и думала — а что, если он действительно меняется? Что, если через год мы попробуем снова?
Но тут же одёргивала себя: не надо загадывать. Живи сегодня. Сейчас.
Дома меня ждал сюрприз. На пороге стояла коробка с запзапиской: "Нашёл на балконе у мамы, она случайно забрала. Думаю, тебе дорого. М."
Я открыла — внутри было бабушкино зеркало. То самое, антикварное, с резной рамой. Я думала, его выкинули, а оно нашлось.
Слёзы подступили, и я не стала их сдерживать. Повесила зеркало в прихожей, на старое место. Посмотрела на своё отражение — растрёпанные волосы, усталое, но спокойное лицо. Счастливое? Пожалуй, да.
Телефон завибрировал — сообщение от Максима: "Дошла нормально?"
"Да. Спасибо за зеркало."
"Рад, что нашёл. Спокойной ночи, Оль."
"Спокойной ночи."
Я выключила свет в комнатах, оставив только ночник в спальне. Села на кровать и обняла подушку. Квартира была такой тихой, такой моей.
А впереди было столько времени. Столько возможностей. Может, я прощу Максима, может, нет. Может, мы сойдёмся, может, разведёмся окончательно. Может, встречу кого-то другого, а может, останусь одна и буду счастлива.
Главное, что теперь решать буду я. Только я.
И это было лучшее чувство на свете.