Рассказ Андрея Платонова «Никита» не относится к самым известным его произведениям. Он, скорее, проходит по ведомству детских рассказов, его даже читают в пятом классе в курсе литературы, а значит, он априори считается чем-то простым и не слишком серьёзным. Но так ли это на самом деле? Действительно ли по своему философскому содержанию он уступает платоновской классике? И что за философия скрыта за сюжетными перипетиями этого рассказа?
В центре повествования — мальчик Никита, живущий с матерью в некой деревне. Отец его давно отсутствует — он на войне, и мальчик его практически не помнит. Мать вынуждена работать в колхозе за трудодни, а в остальное время работать на собственном огороде, чтобы прокормить себя и сына. Однажды она уходит на колхозное поле трудиться, и Никита остаётся один. Он выходит из дома на улицу и начинает осматривать знакомые, казалось бы, вещи. Однако вещи эти вдруг предстают перед его взором с совершенно иной, новой, незнакомой стороны.
В стоящей в сарае старой пустой бочке, как это видится Никите, якобы завёлся некий маленький житель. Солнце становится похоже на умершего дедушку, будто сам он поселился на Солнце после смерти. На дне заброшенного колодца живут маленькие водяные люди. Стоящий на огороде старый пень превращается в человеческую голову, прячущую под землёй остальное тело. Омшелая банька — это теперь бабушка, ведь бабушка не умерла, а стала избушкой, а труба — это не труба вовсе, а голова. На жёлтом цветке тоже проявляются черты человеческого лица, а внутри стебля у него нечто белое — видать, он ещё маленький ребёнок и сосёт мать. Даже колья из плетня смотрят на Никиту «как лица многих неизвестных людей». Неживой казалось бы мир становится не просто обитаем, а антропоморфен, каким был он для наивного языческого сознания, не познавшего роли и воли единого Бога в творении мира.
Почему же он стал таким? «Отца у тебя нету», — говорит Никите мать перед уходом, поэтому он, маленький сын, должен стать умным и управить по-своему. Мальчик соглашается: «Я умный, тут добро наше, а отца нету». Мир вроде бы наполнен добром, и не просто каким-то чужим, а своим собственным, однако он лишён отцовской ипостаси, и потому в нём больше нет упорядочивающего, организующего, разумного и вразумляющего принципа. Никита как выражение сыновней ипостаси в идеале должен взять эту функцию на себя, ведь он «умный», но ничего не выходит: если ушёл Бог-Отец, всё отвергнутое, отторгнутое и побеждённое получает шанс на возвращение.
Так мир наполняется множеством антропоморфных непрошенных гостей, и даже более того — нарушается баланс смерти и жизни: те создания, что однажды уже были взвешены на весах бытия и небытия и обращены в прах, пытаются вернуться из праха обратно к земной жизни. Вот почему Никита, приникнув лицом к земле, слышит: «Внутри земли гудели голоса, там, должно быть, жили в тесной тьме многие люди, и слышно было, как они корябаются руками, чтобы вылезти оттуда на свет солнца». Да и многие другие человеческие образы, увиденные Никитой в неодушевлённом мире, относятся, на самом деле, уже к миру мёртвых — бабушка, дедушка, утонувший в реке пастух, который «не захотел быть мёртвым» и обратился в зашедшего на двор чужого петуха, и т.д.
И здесь нам позволительно спросить: а что же мать Никиты? Кто она, если его отсутствующий отец — это символ единого Бога? На мой взгляд, безымянная мать Никиты, возможно, олицетворяет собой Софию. С тех пор, как в доме не стало Отца как активного, организующего мироздание принципа, дом превратился в вотчину Софии: с одной стороны, она есть олицетворение божественной премудрости, а с другой, своего рода пассивная субстанция, первооснова всего, архэ. Если Бог как Отец есть Единое, то София — это потенциальная множественность: она содержит в себе Многое, активно его порождает и столь же активно губит, чтобы родить новое. Однако в отсутствие Отца она становится как бы слепой, её порождающая способность обращается в хаос, и она творит материальный, земной мир и его обитателей без плана, цели и смысла, не будучи сама по себе субъектом творения. Как сон разума порождает чудовищ, так их порождает и София, оторвавшаяся от божественного разума. Не такова ли она в гностицизме, где злой божок Демиург не смог бы создать свой греховный материальный мир без Софии, отпавшей от Бога-Отца?
Неудивительно, что не упорядоченный отцовской волей, сугубо женский мир становится для олицетворённой в образе Никиты сыновней ипостаси враждебным и опасным местом. И вот уже маленький житель бочки говорит Никите «чёрным страшным голосом» — «Я тут». Дедушку-Солнце, который мог бы стать мужским заместителем отсутствующего отца, застит туча. Колодезные жители хотят выпить у Никиты глаза, вода в колодце мутится и оттуда кто-то «чавкает пастью». Лицо пня, поначалу улыбчивое, вскоре становится сердитым. Щербатое лицо бабушки-избушки гневно «ощеривается на него, как на чужого». Существа, живущие в кольях плетня, тоже явно не любят Никиту, а один из них, «опираясь иссохшими руками-ветвями», пытается выбраться из плетня, чтобы погнаться за мальчиком. И даже лопухи, которые, по мнению Никиты, должны быть добрыми, лишь угрюмо покачивают головами и не любят его.
Никита бежит из этого враждебного мира, он стремится воссоединиться с матерью, чтобы хотя бы как-то вернуть мир в знакомый и привычный вид. Однако по дороге засыпает, а когда его будят и он возвращается домой, там его уже ждут мать и вернувшийся с войны отец. На следующее утро Никита «вышел во двор и сказал вслух всем, кто жил во дворе, — и лопухам, и сараю, и кольям в плетне, и пню-голове в огороде, и дедушкиной бане: — К нам отец пришел. Он век будет с нами вековать». И все, кто накануне обитал во дворе, замолчали, и даже «под землей было тихо, никто не корябался оттуда наружу, на свет». Далее отец с Никитой осмотрели содержимое хозяйства, чтобы понять, что нужно, а что нет, что получит возможность будущей жизни, а что отжило свой век. И ещё отец пробует руками инструменты, потому что именно ими он будет наводить разумный порядок в этом мире.
И в первую очередь он решил порубить на дрова ветхий пень, словно желая показать ему и всем остальным, что возомнивший себя богом Паном пережиток природы умер окончательно и не войдёт в новый, разумный и упорядоченный мир. После уничтожения пня-головы Никита сказал отцу, что ещё вчера пень говорил, что живой, и под землёй у него есть ноги и пузо. На что отец возразил, что пень, на самом деле, давно умер, и это Никита хочет всех сделать живыми, потому что у него доброе сердце. Таким образом, сыновняя ипостась, обладая добротой, но не обладая в полной мере разумом Отца, оказывается неспособной управиться с миром, как будто бы Иисус, если бы не выполнял волю Бога, а действовал по собственному слепому, сердечному побуждению, впал бы в соблазн ослепшей Софии и принялся бы воскрешать не только Лазаря и самого себя, а вообще всё сущее, приговорённое к смерти, что нарушило бы рациональный принцип творения мира, в котором смерть выполняет функцию отбора.
И тем не менее, хотя Никита полностью предал себя воле отца, свою доброту он не утратил. И когда отец поручил ему выпрямлять погнувшиеся гвоздики, что тоже в каком-то смысле есть возвращение к жизни однажды умершего, Никита свою воскрешающую при помощи доброты силу смог проявить в полной мере. И сразу же после выпрямления первого гвоздика он увидел в нём «маленького доброго человечка, улыбавшегося ему из-под своей железной шапки». И на вопрос Никиты, отчего же все другие были злые, отец пояснил, что всех остальных сын просто выдумал, они непрочные, а оттого и злые, а «гвоздя-человечка ты сам трудом сработал, он и добрый». И тогда Никита предложил «всё трудом работать», чтобы все были по-настоящему живые. И отец согласился, понимая, что «Никита родился у него добрым и останется добрым на весь свой долгий век», то есть теперь, после рождения сына, сам отец не сможет больше быть злым Богом Ветхого завета, без жалости карающим или милующим, а вынужден будет считаться с сыновним милосердием как принципом творения и упорядочивания сущего.
При этом, помимо библейской мистерии, в каком-то смысле объясняющей тонкие метафизические отношения между Отцом, Сыном и Софией в процессе перманентного порождения мира и столь же перманентного суда над миром, рассказ Платонова есть и художественное воплощение одного известного русского философского учения. На мой взгляд, речь идёт о философии общего дела Николая Фёдорова. Как известно, центральным местом этого учения является воскрешение мёртвых отцов, то есть всех наших умерших предков. Кажется, что в этом странном учении тоже стирается граница между жизнью и смертью, как стёрлась она у оставшегося с матерью-Софией без Отца Никиты. Однако Платонов практически прямо говорит, в чём разница. Если мёртвое пытается вернуть себя в стан живых самовольно, только за счёт тёмных, иррациональных аспектов мироздания, в том числе плодотворения, то родятся злобные чудища. А вот если мы будем играть активную роль проводников божьей воли, становясь руками Бога в этом мире и воздействуя на мир активно, разумом и трудом, то к жизни вернётся именно то, что нужно и должно.
При всей экзотичности подобных воззрений приходится признать, что именно победа над смертью есть, может быть, самая главная цель современного человека. Максимальное продление нашей жизни — это только первый этап, а следующий — это возвращение к жизни того, что уже умерло, но определено Богом не к сгоранию в геенне огненной вечного небытия, а к возвращению к жизни. Да, по сыновней доброте, да, по материнской плодовитости, но, главным образом, по отцовской разумности. И, кстати, именно сейчас, когда мы быстро приближаемся к реализации этой цели, человечество вдруг перестаёт воспроизводить себя естественным путём — люди перестают рожать. Не будет ли воскресение наших отцов и дедов способом снова наполнить мир? И, может быть, именно поэтому внутри земли снова гудят голоса, ведь там, в тесной тьме, мертвецы корябаются руками, чтобы вылезти оттуда на свет солнца, полагая, что приходит их час.