Последний луч осеннего солнца, похожий на потухающую искру, угас за силуэтами новостроек, и город Покровск погрузился в сизые сумерки. Алиса стояла у окна своей уютной, выстраданной двушки в спальном районе Сосновка, наблюдая, как зажигаются огни в бесчисленных клетках-окнах. Она ценила эту тишину, эту предвечернюю грусть, как ценит отшельник свое уединение после долгих лет суеты. Сегодняшний день выдался тяжелым, и единственным ее желанием было смыть под струями горячего душа всю налипшую усталость, завернуться в мягкий халат и погрузиться в забытье, обещанное страницами нового романа Достоевского, лежавшего на прикроватном столике.
Мысль о сне была прервала резким, настойчивым звонком в дверь. Сердце Алисы неприятно екнуло. Она не ждала никого. Подойдя к глазку, она увидела искаженное выпуклым стеклом знакомое, вечно озабоченное лицо. Мать.
Вероника Викторовна вошла стремительно, как внезапный порыв ветра, принесший с собой запах холодного осеннего воздуха и дешевого парфюма. Она не стала разуваться, прошлепала по светлому ламинату в гостиную и опустилась на край дивана, словно на скамью подсудимых, принимая позу вечной страдалицы.
Алиса, подавив вздох, предложила чаю. Предложение было отвергнуто с тем же выражением, с каким отвергают отраву. Вероника Викторовна молчала, теребя прядь своих уже седеющих волос, ее губы беззвучно шевелились, будто она вела тихий диалог с невидимым собеседником.
Алиса чувствовала, как усталость наваливается на нее с новой силой. Совесть, этот внутренний жандарм, воспитанный на классической литературе, не позволяла указать матери на дверь, но и сил на привычный ритуал переливания из пустого в порожнее уже не оставалось.
Мама, наконец не выдержала она, голос ее прозвучал хрипло. Что-то случилось.
С чего это ты решила, что что-то должно случиться. отрезала Вероника Викторовна, ее глаза сверкнули обидой.
Ты редко заходишь так поздно. просто констатировала Алиса.
Что же, я теперь и к родной дочери в гости прийти не могу. вспыхнула мать. Ты и так отгородилась от нас высоким забором, будто мы тебе чужие. Живешь здесь, как княгиня, а мы...
Алиса закрыла глаза на секунду. Начиналось. Опять. Пальцы ее непроизвольно сжались.
Мама, не надо. Мы сейчас поругаемся, и ты уйдешь обиженная. Давай не будем.
А что, разве нет. губы Вероники Викторовны сложились в упрямую ниточку. У тебя же есть свои подруги, эта Маргарита, эта Снежана. Им ты все рассказываешь, а мать для тебя что, последняя спица в колеснице.
Так. Алиса медленно выпрямилась. Сон как рукой сняло, уступив место холодной, ясной ярости. Хорошо, давай, предъявляй. Озвучивай все, что накопилось.
А что предъявлять. Ты и так все прекрасно знаешь. с деланным безразличием произнесла мать.
Говори. Я слушаю. Алиса скрестила руки на груди, ощущая, как каждая клетка ее тела напрягается, готовясь к бою.
С Яной ты не общаешься, все с этими своими подружками. начала Вероника Викторовна, загибая пальцы.
Так, продолжайте. голос Алисы стал ледяным.
Сергей Петрович просил тебя отвезти бабушку Антонину на дачу в Заозерье, а ты, видите ли, была занята.
Кто просил. Кого отвезти. Алиса притворно удивилась, поднимая брови.
Не умничай, прекрасно слышала.
Угу, что дальше.
А дальше. живешь тут одна, как сыр в масле катаешься. На море два раза в год ездишь, в Италию эту свою, деньги, видно, девать некуда.
Ну, почему же некуда. я их коплю, мама. Алиса ехидно усмехнулась. Зарабатываю и коплю. На черный день.
Копит. а у нас в квартире ремонта не было с тех пор, как ты в институт поступила. Пятнадцать лет назад. Могла бы и помочь, вложиться в ремонт родительского гнезда.
Даааа. Ага, интересно. А еще.
Алиса уже откровенно хамила, и Вероника Викторовна заводилась все сильнее, ее щеки покрывались нездоровым румянцем.
А еще, Яна бьется как рыба об лед, а у тебя ни ребенка, ни кошки. Могла бы и сестре помочь, поддержать.
Хм, как интересно. Отдавать деньги, которые я заработала. Или что. Взять на абордаж и тащить на себе Яну, ее Дмитрия и их детей. Да, мама. А почему вы с Сергеем Петровичем должны это делать.
А я откуда знаю. Алиса парировала вопросом на вопрос.
Мы семья. упрямо повторила Вероника Викторовна. Мы должны помогать друг другу. Держаться вместе.
Вы семья, вот вы и держитесь. Я то здесь при чем.
Издеваешься, да. Конечно, тебе все легко досталось. И квартира у тебя хорошая, не чета нашей. И машина, между прочим, неплохая. Даже у Дмитрия Яниного такой нет, а он, между прочим, мужчина, дорогая моя, кормилец.
Ага, а я при чем, что он мужчина и что у него нет машины как у меня. И что жилье для своей семьи он не может приобрести, ютятся в одной комнате вашей двушки, зато детей делают исправно. Ты еще забыла мою работу приплесть. Она мне, ооочень достойные деньги приносит, правда, я пашу как ломовая лошадь. Завтра, например, мне в семь быть на совещании в Конторе. Так что давай сворачиваем наш бесполезный диалог и расходимся.
Ты выгоняешь меня. взвизгнула Вероника Викторовна.
Нет, почему же. Можешь остаться. У меня есть гостевая. Вон, на диване поспишь.
Значит, помочь сестре отказываешься.
Отказываюсь.
И Марка с собой в Сочи не возьмешь.
Не возьму.
Бессовестная.
Да, вся в тебя.
Ноги моей больше здесь не будет.
И слава богу.
Ты. ты. и ты.
Что, мам. Больше не приходи...
Так я и так к вам не хожу !
Последний раз была, когда твой муж, Сергей Петрович, схватил меня за шиворот и вытолкал за порог. Напомни, когда это было. А, да. когда болела бабушка Антонина, а я одна не могла с ней справиться. Я потом соседей позвала, они помогали ее мыть и переворачивать. И в последний путь они же мне ее собирали. У нее ведь кроме меня никого не было. Отец мой был ее единственным сыном.
А еще, мам, ты, видимо, забыла. Вы меня в шесть лет отдали твоей матери. Ну, я, типа, мешала Яне спать. Хотя у меня другая версия. Я мешала вашему новому семейному счастью. Я напоминала тебе о моем отце, правда. А твой Сергей Петрович, как истинный самец, не мог видеть под боком потомство от другого самца. Да.
Потом, когда тебе понадобилась помощь с Яной, твоей любимой дочкой, ты отправила меня к папиной матери. К незнакомой женщине, которую я в глаза не видела.
И твоя мама, моя так называемая бабушка, с легкостью отвела меня в чужую квартиру, как ненужный хлам. Она не вспоминала о старшей внучке много лет. А теперь вдруг понадобилось на дачу ехать, вспомнила про Алису. Ну точно.
Мне повезло, что моя родная бабуля, Анна Васильевна, отогрела мне душу. В мои восемь лет она уже была ледышкой. Ведь меня предал самый близкий человек. Мама.
Что ты несешь. Сама захотела жить у бабушки. выдохнула Вероника Викторовна, но в ее голосе не было прежней уверенности.
Серьезно, мам. Тебе самой не смешно. Я даже не знала о ее существовании, пока вы не сдали меня с рук на руки.
Нет, ты меня, конечно, забирала на семейные праздники. С Яной-то кто-то должен был водиться. Ты даже не додумывалась меня нормально накормить, а я, глупая, ничего не ела дома в предвкушении, что пойду к маме на праздник. Мама. Ты хвалилась перед гостями, какая я замечательная старшая сестра, как обожаю Яночку, и все умилялись. А как только гости расходились, ты вызывала такси и отправляла меня к бабушке, так и не накормив.
Ты хотела поговорить. Давай поговорим. Расскажи мне, как так получилось, что я стала тебе не нужна.
Алиса подошла ближе, ее глаза горели сухим, горячим огнем. Она смотрела на мать, ища в ее чертах хоть каплю раскаяния.
Я ведь помню, КАК ты меня любила, мама. Как заплетала мне косы, такие же, как в твоем детстве. Искала по всему Покровску атласные ленты и банты. Как ты любила со мной дурачиться, читала мне на ночь сказки, шепотом пересказывала сюжеты взрослых фильмов про любовь, на которые ходила с подругами.
А помнишь, как ты трясла за грудки того хулигана, Полунина. Помнишь. За то, что он меня дразнил и дергал за косички. А потом вы с его мамой долго смеялись у подъезда, а дома ты мне объяснила, что я ему нравлюсь, и он так проявляет свою симпатию.
А потом ты встретила Сергея Петровича. И мы втроем ходили в парк, в кино. Я так радовалась, что у меня тоже есть папа. Я понимала, что он не родной, но он был такой добрый. Я подходила и прижималась щекой к его рукаву, я шептала перед сном, чтобы папочка всегда был здоров. А помнишь, у него был шерстяной шарф, серый в синюю полоску. Когда его не было дома, я тайком брала этот шарф из шкафа, зарывалась в него лицом и вдыхала его запах, запах папы.
Но потом родилась Яна. И я стала лишней. Вам было так хорошо втроем. Тебе, папе, а он тогда еще был для меня папой, и вашей дочке. Вы расстилали на полу то старое красное ватное одеяло, помнишь. И ложились по краям, а посередине лежала и агукала Яна. Для меня места не было. Я однажды тоже захотела прилечь, хоть с краешка, просто полежать рядом. Твой муж грубо оттолкнул меня и сказал, что я, кобыла здоровая, задавлю ребенка. А ты промолчала, мама. Вся утонув в разглядывании своей прекрасной дочери, рожденной от любимого мужчины.
А потом ты отдала меня своей матери. А она называла меня выродком и отродьем моего непутёвого отца. Видимо, от большой любви. Правда же, мама. И с каким удовольствием она отвела меня к той самой Анне Васильевне, которую я никогда не видела.
Ты исполняла формальности. Да. Ходила на родительские собрания, чтобы послушать, какая у тебя умная дочь. Я старалась учиться на одни пятерки, думала, вы увидите, какая я хорошая, и позовете обратно домой. Мы будем снова семьей.
Но моей семьей стала бабушка Анна. А мои подруги, Маргарита и Снежана, их матери, они стали моими сестрами и тетями. Это их мамы вытирали мне слезы, это им я доверяла свои девичьи секреты и страхи.
Мне тридцать лет, мама. И я не завожу семью, знаешь почему. Я боюсь стать такой, как ты. А вдруг это наследственное. А вдруг я не смогу полюбить своего ребенка достаточно сильно. А вдруг я встречу мужчину и отдам своего первенца, как ненужную вещь, его бабушке. А вдруг она не окажется такой, как моя Анна Васильевна.
Мне страшно, мама. Но я все еще люблю тебя. Потому что ты моя мать. Потому что в каждом человеке живет эта проклятая потребность любить тех, кто причинил ему боль. Поэтому я до сих пор терплю тебя, терплю всю эту дичь, что ты несешь.
Я не люблю твою мать. Она мне никто. Я не люблю твоего мужа и твою дочь Яну. Уж извини. Для меня это чужие люди. Я пыталась подружиться с Яной, но из этого ничего не вышло. Она законченная эгоистка. Она думала, я буду осыпать ее дорогими подарками, возить за границу. А когда поняла, что этого не будет, просто вычеркнула меня из жизни. Я даже проверяла ее, предлагала просто посидеть дома, сходить на речку, как обычные сестры. Она посмотрела на меня как на дуру.
Я все сказала, мама. Теперь твой ход. Уходи, если хочешь. Или останься. Останься, пожалуйста. Прижмись ко мне, как тогда, когда я была маленькой и боялась грозы. Давай забудем все. Все обиды. И я обещаю, я буду самой лучшей дочерью. Я попробую.
Извини, мне нужно идти. Сергей Петрович ждет. глухо произнесла Вероника Викторовна, поднимаясь с дивана. Она не смотрела на дочь.
Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Алиса осталась сидеть в тишине, опустошенная, выпотрошенная до дна. Вся ее душа, все старые раны, которые она бережно скрывала под слоем иронии и самодостаточности, теперь лежали перед ней на полу, как окровавленные клочья.
Прошло может пять минут, может полчаса. Время потеряло смысл. И вдруг снова тихий шорох у двери, звук ключа, вставляемого в замочную скважину. Сердце Алисы бешено заколотилось, в глазах вспыхнула безумная, пьянящая надежда. Она вернулась.... Мамочка!
Дверь открылась. На пороге стояла Вероника Викторовна. Ее лицо было сосредоточено и озабоченно.
Я не поняла. переспросила она. Так ты возьмешь Марка с собой на море. Парню пять лет, а он ни разу дальше дачи в Заозерье не был. И что там по поводу ремонта. Ты готова вложиться.?!
Алиса не сразу нашла в себе силы ответить. Она смотрела на мать, и в ее душе что-то окончательно и бесповоротно надломилось, застывая в ледяном, безмолвном крике.
Уйди. прошептала она так тихо, что слова едва долетели до матери.
Уходи. Слышишь...
Вероника Викторовна пожала плечами, безразличным жестом, полным непонимания и легкого раздражения. Она развернулась и вышла, на этот раз навсегда. Алиса слышала, как ее шаги затихают в лифтовом холле. Она подошла к окну. Внизу, у подъезда, зажглись фары недорогой иномарки, и она, помигав поворотниками, растворилась в потоке машин, увозя с собой последний призрак надежды.
Алиса осталась одна. В тишине своей уютной, выстраданной квартиры. Своей крепости. И своей тюрьмы.