— Ты хоть представляешь, что будет чувствовать мой сын, когда ты в таком виде выйдешь из воды? Я просто сгораю от стыда за него заранее!
Слова свекрови, Веры Петровны, впились в спину, будто раскаленные иглы. Марина замерла на пороге гостиной, сжимая в руке пачку только что купленных солнцезащитных очков. Они хрустнули в ее пальцах. Пластиковая оправа впилась в ладонь, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что происходило у нее внутри. Господи, она всего лишь зашла за документами для Андрея. Она не хотела этого слышать. Не сейчас. Не перед самой поездкой на море, о которой она мечтала весь этот душный, заполненный работой и бытом год.
— Мама, что ты несешь? — донесся из кухни голос Андрея. Голос усталый, уже обреченный. Он всегда таким становился в присутствии матери.
Марина мысленно представила его: он сидит за столом, его стройные, почти по-юношески худые пальцы теребят край газеты. Он ненавидел ссоры, бежал от них, как черт от ладана, предпочитая зарывать голову в песок, будто страус. Эта его черта когда-то казалась ей мудрым спокойствием, а теперь все чаще напоминала трусость.
— А что я, неправа? — Вера Петровна вышла на середину зала, ее точеную, подтянутую фигуру в дорогом спортивном костюме будто освещал прожектор самоуверенности. — Посмотри на нее, Андрей! Ну, посмотри же! Целлюлит, как апельсиновая корка, а эти складки на животе… Ты же на пляже будешь самым несчастным мужчиной! Все будут на тебя смотреть с жалостью.
Каждое слово было ударом хлыста. Марина чувствовала, как по ее щекам ползут предательские мурашки, как сжимается горло. Она мысленно кричала: «А ты посмотри на себя! На свои морщины у рта, от которых не спасает ни один крем! На вечную злобу в глазах!» Но рот не открывался. Она привыкла глотать обиды. Привыкла, что ее тело, пережившее рождение дочери, стресс и бесконечные диеты, стало предметом публичного обсуждения.
— Мама, хватит, — прозвучало из кухни слабо. Слишком слабо.
— Молчи, сынок! Я о тебе забочусь! Я не хочу, чтобы над тобой смеялись. Она же за год превратилась в… в бегемотиху! Как она смеет надевать купальник? Стыд и срам!
«Бегемотиха». Слово повисло в воздухе, тяжелое и уродливое. Марина вспомнила, как год назад, после выкидыша на четвертом месяце, она не могла подойти к зеркалу. Как заедала горе ночными походами к холодильнику. Как Андрей, пытаясь утешить, говорил: «Ничего, дорогая, поправишься». Он никогда не говорил: «Ты и так прекрасна». Никогда.
— Я все слышала, Вера Петровна, — наконец выдавила она из себя, переступая порог. Голос дрожал, но она старалась этого не показывать.
Свекровь обернулась, на ее лице мелькнуло легкое смущение, быстро сменившееся привычной высокомерной маской.
— А я не скрываю. Говорю прямо. Для твоего же блага. Может, займешься собой наконец, перестанешь булки по ночам жевать?
Андрей появился в дверном проеме. Его лицо было бледным, глаза избегали встречи с Мариной.
— Марина, давай не будем… Мама просто переживает.
— Переживает? — Марина засмеялась, и этот смех прозвучал горько и неуместно. — Она называет твою жену бегемотихой, и это называется «переживает»? Ты слышишь себя, Андрей?
— Ну вот, начинается истерика, — фыркнула Вера Петровна. — Типично. Сначала растолстеют, а потом на мужа визжат.
Андрей помрачнел.
— Прекратите обе! Надоели! Мы завтра уезжаем, а вы тут сцены устраиваете.
«Мы». Это прозвучало так, будто он ставил их с матерью на одну доску. Две истерички, испортившие ему настроение. Боль, злость и какая-то леденящая пустота разлились по Марине. Она посмотрела на мужа — своего красивого, ухоженного мужа, который в тридцать пять выглядел на двадцать восемь, который ходил в спортзал и следил за питанием. И который никогда, ни разу не встал на ее защиту против матери по-настоящему. Только отмахивался, только призывал к миру. Ее миру приходил конец.
— Знаешь что, Андрей? — тихо сказала она. — Поезжайте на море вдвоем. Со своей мамочкой. Я не хочу быть причиной твоего позора.
Она развернулась и вышла из дома, хлопнув дверью. Слезы душили ее, но она не дала им пролиться, пока не села в машину. А потом рыдала, билась головой о руль, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида. Распухшее, заплаканное, неидеальное. «Бегемотиха».
***
Мысль пришла к ней ночью, острая и ядовитая, как лезвие. Она лежала в пустой постели (Андрей ночевал в гостинице, отправив ей смс «Давай остынем») и смотрела в потолок. Он не поехал за ней. Не умолял вернуться. Он «дал ей остыть». Значит, в словах Веры Петровны была если не правда, то… согласие.
Она взяла телефон. Ее пальцы сами набрали номер. Не Андрея. А Егора. Коллеги. Того самого, который всегда смотрел на нее с нескрываемой симпатией, который как-то раз на корпоративе, когда она расстроенная сидела в баре, сказал: «У тебя самые грустные и самые красивые глаза на свете». Тогда она смутилась и ушла. Сейчас ей нужно было услышать это снова. Любую ложь, лишь бы она была сладкой.
— Марин? Ты? Что случилоcь? — его голос был хриплым от сна, но полным участия.
— Егор… Извини, что ночью. Можно я приеду?
Она понимала, что делает. Она переступала черту. Ту самую, за которую ее так упрекала свекровь. Но раз уж она уже «бегемотиха» и все такое, какая разница?
***
Егор жил в маленькой, но уютной квартире в центре. Он встретил ее в мятых трениках и футболке, волосы всклокочены. Он не спрашивал ни о чем. Просто налил ей коньяку, укутал в плед и слушал. Слушал ее рыдания, ее крик о том, как ее унижают, как ей больно. И он не говорил «успокойся» или «они козлы». Он смотрел на нее. И в его глазах она видела не жалость, а восхищение. Жажду.
— Они просто слепые, Марина, — прошептал он, отодвигая стакан и касаясь ее влажной щеки. — Ты… ты невероятная. Ты вся такая… живая. Настоящая. Я схожу по тебе с ума с тех пор, как ты пришла к нам в отдел.
И это была измена. Быстрая, страстная, отчаянная. На потертом диване, под утро, когда за окном начинал светать новый день — день ее падения и ее странного, мучительного освобождения. В его объятиях она не думала о целлюлите. Она чувствовала себя желанной. Грешной, но живой.
***
Андрей вернулся через два дня. Он пришел с цветами и виноватым видом.
— Прости. Мама не права. Я поговорил с ней. Поехали, как планировали. Только мы вдвоем.
Он обнял ее, и она почувствовала привычную теплоту, смешанную с острой волной вины. Она смотрела на его шею, на знакомую родинку за ухом, и вспоминала руки Егора. Грубые, с чернильными пятнами от постоянной работы с документами.
— Хорошо, — кивнула она. — Только вдвоем.
Она решила играть свою роль. Роль любящей, простившей жены. Но внутри все перевернулось. Теперь она смотрела на Андрея другими глазами. Он был слабым. Он позволил матери растоптать ее. А она, Марина, оказалась сильнее. Она нашла в себе смелость на грех.
Поездка на море стала для них театром абсурда. Они лежали на шезлонгах, загорали, плавали в теплой воде. Андрей был ласков, старателен. Но когда Марина впервые натянула новый, откровенный бикини (купленный тайком после той ночи), она поймала его быстрый, испуганный взгляд. Он смотрел не на нее, а по сторонам, как бы оценивая реакцию окружающих.
— Может, наденешь тот парео? — не выдержал он за завтраком.
— Почему? — спокойно спросила она, отламывая кусочек круассана. — Тебе стыдно?
— Нет, что ты! Просто… солнце печет. Сгоришь.
Она улыбнулась про себя. Он боялся. Боялся осуждения. Боялся, что кто-то посмотрит на его «бегемотиху» с усмешкой. И этот страх был сладким нектаром мести.
Она позвонила Егору, когда Андрей ушел на массаж.
— Скучаю по тебе, — сказала она, и это была правда.
— Я тоже. Как там, на море? Ты в купальнике? — его голос стал низким, вкрадчивым.
— Да. И знаешь, я не чувствую стыда. Спасибо тебе.
— Ты королева, Марин. Запомни это.
Она чувствовала себя королевой. Королевой лжи. Она строила хрупкий мостик между двумя мужчинами, и от этого кружилась голова.
***
Развязка наступила по возвращении. Глупая, банальная случайность. Андрей пошел за чем-то в ее сумку и нашел чек из ювелирного магазина. На серебряные серьги. Не те, что он ей дарил на годовщину месяц назад. А новые. Купленные в день их отъезда.
— Марина? Что это? — он стоял с крошечным клочком бумаги в руках, и его лицо было бледным.
Ложь родилась мгновенно.
— Я… я себе их купила. Сама. В подарок. Ты же знаешь, после той ссоры… хотелось порадовать себя.
Он смотрел на нее, и в его глазах что-то менялось. Что-то щелкало.
— Ты ненавидишь серебро. Ты носишь только золото.
Она замерла. Он был прав. Она и правда не любила серебро. Эти серьги купил для нее Егор. Простые, без изысков, но она их полюбила, потому что они были от него.
— Андрей, я…
— Ты изменила мне? — его вопрос прозвучал тихо, но в тишине их спальни он грохнул, как взрыв.
Она не ответила. Молчание было красноречивее любых слов.
Последовал скандал. Тот самый, которого Андрей всегда боялся. Она не кричала. Кричал он. Выплескивал годы накопленного раздражения, усталости от матери, злости на себя. Он швырял все, что попадалось под руку. Плакал. Упрекал.
— С кем?! — рыдал он. — С этим твоим уродом-коллегой? Я всегда видел, как он на тебя смотрит! Ты предпочла его мне? Мне?!
И тут в ее голове что-то переключилось. Вся боль, все обиды, все унижения вырвались наружу.
— Да! Потому что он видит меня!
- А ты? Ты видишь только то, что навязала тебе твоя мамаша! Я не просто изменила тебе, Андрей! Я сбежала от тебя! От твоего вечного «давай не будем», от твоей трусости! Твоя мать назвала меня бегемотихой, а ты промолчал! Ты всегда молчишь! Молчишь, когда она унижает меня, молчишь, когда мне больно! А Егор… он сказал, что у меня красивые глаза! И для меня это оказалось важнее, чем все твои молчаливые упреки!
Она кричала, и слезы текли по ее лицу, но это были слезы не раскаяния, а освобождения. Она говорила все. Про выкидыш, про ночные булки, про свое одиночество в их браке.
Андрей слушал, опустив голову. Когда она закончила, в квартире повисла гробовая тишина.
— Уходи, — прошептал он наконец. — Уходи к нему. К своему спасителю.
— Я уже ухожу, — тихо сказала Марина.
Она собирала вещи под его молчаливым, полным ненависти взглядом. Она уезжала в неизвестность, к Егору, в его маленькую квартирку, без гарантий и без светлого будущего. Но она уезжала свободной. Она больше не была «женой с лишним весом». Она была Мариной. Сломанной, совершившей ошибку, но живой.
Она вышла из дома, который когда-то считала своим, и глубоко вдохнула прохладный ночной воздух. Где-то там ее ждал Егор. А может быть, и не ждал. Это было уже не так важно. Важно было то, что она больше не боялась выйти на пляж в купальнике. Она больше не боялась быть собой. Неидеальной, с целлюлитом и шрамами на душе, но настоящей.
Брак, построенный на молчаливом одобрении унижений, не выдержал первого же серьезного испытания. И его обломки стали для героини не могилой, а фундаментом для новой, пусть и не такой красивой, но своей жизни.
***
— Я вышла за тебя не для того, чтобы ты меня предавал! — кричала Вера Петровна, врываясь в квартиру как ураган. — Она тебе что, сделала? Колдовство какое-то? Эта... эта толстая...
— Мама, хватит! — Андрей перебил ее, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Уходи. Сейчас же.
Марина замерла на лестничной площадке, с чемоданом в руке, наблюдая эту сцену через приоткрытую дверь. Она видела, как спина Андрея выпрямилась, как сжались его кулаки.
— Ты выгоняешь меня? Меня? Ради этой... — Вера Петровна захлебнулась от ярости.
— Ради себя, — тихо, но четко произнес Андрей. — Я выгоняю тебя ради себя. Потому что двадцать лет ты прожила мою жизнь за меня. Двадцать лет ты решала, что для меня стыдно, а что — нет. Хватит.
— Она тебе изменяла! — взвыла свекровь. — Нашла какого-то клерка! И ты теперь на ее стороне?
— Я ни на чьей стороне. Я на стороне правды. А правда в том, что я сам довел ее до этого. Я позволил тебе унижать ее годами. И ты знаешь что? — он сделал шаг к матери, и его лицо исказилось болью и гневом. — Мне САМОМУ стыдно. Не за ее тело, а за свое поведение.
Вера Петровна отшатнулась, словно от пощечины. Она смотрела на сына широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова.
— Уходи, мама, — повторил Андрей, и его голос дрогнул. — Пожалуйста. Пока я еще могу говорить с тобой спокойно.
Он захлопнул дверь перед носом ошеломленной женщины. Повернулся, прислонился к косяку и закрыл лицо руками. Его плечи затряслись.
Марина стояла на площадке, не в силах пошевелиться. Она видела его слабость, его боль, и впервые за много лет не чувствовала желания его утешить. Внутри была лишь ледяная пустота.
— Ты все видела? — не отнимая рук от лица, спросил он.
— Да.
— Иди к нему, Марина. Ты заслуживаешь человека, который будет защищать тебя с первого дня. А не того, кто прозрел только тогда, когда потерял.
Он поднял на нее глаза. Они были красными от слез, но в них не было ни злобы, ни упреков. Лишь горькое понимание.
Марина молча кивнула, развернулась и пошла вниз по лестнице. Каждый шаг отдавался в душе тяжелым эхом. Она ждала этого момента — момента его прозрения — так долго. И теперь, когда это случилось, было уже слишком поздно.
***
Егор встретил ее на пороге своей квартиры с бутылкой вина и тревожными глазами.
— Ну как? — спросил он, помогая ей занести чемодан.
— Все. Кончено, — выдохнула она, снимая пальто.
Он обнял ее, прижал к себе. Его объятия были крепкими, надежными. Но что-то изменилось. Теперь она не искала в них спасения от боли. Боль уже притупилась, оставив после себя странное, щемящее спокойствие.
— Я так переживал за тебя, — прошептал он в ее волосы. — Ты так сильна.
Она слабо улыбнулась.
— Нет. Просто у меня не осталось выбора.
Он налил вина, они сидели на диване, и Марина рассказывала. О скандале, о словах Андрея, о его слезах. Егор слушал, кивал, держал ее за руку.
— Знаешь, — сказал он, когда она закончила. — Теперь у нас начинается новая жизнь. Только мы двое.
Он поцеловал ее, и его поцелуй был страстным, полным обещаний. Но впервые за все время Марина поймала себя на мысли, что не отвечает ему с той же горячностью. Ее мысли были где-то далеко. В той квартире, которую она только что покинула. С человеком, который наконец-то нашел в себе силы стать мужчиной, но потерял ее.
***
Прошла неделя. Марина уволилась с работы, чтобы не видеться с бывшими коллегами. Она переехала к Егору официально. Их жизнь вошла в новую колею — совместные завтраки, вечера перед телевизором, прогулки за руку. Все было правильно. Идеально. Слишком идеально.
Егор был внимателен, заботлив. Он постоянно твердил, какая она красивая, какая сильная. Он водил ее в спортзал, но не потому, что стыдился, а «чтобы она почувствовала себя еще лучше». Он выбирал для нее одежду, делал комплименты. Но чем больше он старался, тем больше Марина чувствовала себя куклой в чужих руках. Куклой, которую переодевают и хвалят за послушность.
Как-то раз, перебирая старые вещи, она наткнулась на коробку с безделушками. Там лежали ее старые серебряные серьги — подарок Егора. Она надела их, посмотрела в зеркало. И поняла, что до сих пор ненавидит серебро. Оно делало ее кожу бледной, безжизненной.
— Какие красивые! — сказал Егор, обнимая ее сзади. — Я же говорил, что серебро тебе к лицу.
Она молча кивнула, глядя на их отражение. Идеальная пара. У него — восторженный взгляд влюбленного человека. У нее — пустота в глазах.
***
Через месяц Марина не выдержала и тайком встретилась с Андреем. Он пригласил ее в кафе, то самое, где они когда-то познакомились. Он похудел, выглядел уставшим, но в его глазах появилась новая, взрослая твердость.
— Как ты? — спросила она, крутя в пальцах чашку с кофе.
— Живу. Продаю квартиру. Ищу новую. Подальше от мамы, — он горько усмехнулся. — Она до сих пор не может простить мне твоего «предательства». Считает, что я должен был проучить тебя.
— А ты?
— А я понял, что никто никому ничего не должен. Мы сами делаем свой выбор. Я выбрал молчать. Ты выбрала уйти. Это больно, но это справедливо.
Они помолчали. Марина смотрела на его руки — длинные, тонкие пальцы, обвивающие чашку. Те самые руки, которые когда-то казались ей такими надежными.
— А он? Твой... Егор? — спросил Андрей, не глядя на нее.
— Хороший. Заботится обо мне.
— Я рад.
Они снова замолчали. И в этой тишине не было ни злобы, ни упреков. Лишь тихая печаль о том, что могло бы быть, если бы все сложилось иначе.
— Знаешь, — сказал Андрей, наконец поднимая на нее глаза. — Я сейчас многому учусь. Хожу к психологу. И понял одну вещь. Я не просто позволил маме унижать тебя. Я боялся, что если встану на твою защиту, она перестанет меня любить. Это глупо, по-детски глупо.
Марина слушала его, и в ее душе что-то переворачивалось. Она смотрела на этого мужчину, который наконец-то заговорил. Который признавал свои ошибки. Который боролся с демонами, порожденными его же семьей.
— Я тоже была не права, — тихо сказала она. — Мне не нужно было изменять. Мне нужно было иметь смелость уйти раньше. Или... или заставить тебя услышать себя.
Он улыбнулся — печально, по-взрослому.
— Может, твоя измена и была той самой встряской, которая мне была нужна. Горькое лекарство.
Они расплатились и вышли на улицу. Стоял прохладный осенний вечер. Андрей застегнул ворот пальто.
— Я буду всегда жалеть о том, что все так вышло, — сказал он. — Но я благодарен тебе. За все.
Он повернулся и ушел, не оглядываясь. Марина смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в вечерней толпе. И поняла, что не чувствует ни любви, ни ненависти. Лишь легкую, щемящую грусть. Как по старому, давно прочитанному роману, который когда-то волновал душу, но теперь стал просто воспоминанием.
***
Вернувшись домой, она застала Егора за готовкой ужина. Он что-то весело напевал, на кухне пахло чесноком и травами.
— Ну как встреча? — спросил он, оборачиваясь. В его глазах читалась тревога, тщательно скрываемая под маской безразличия.
— Нормально. Попрощались, — коротко ответила Марина.
— Навсегда, я надеюсь? — он подошел и обнял ее. — Теперь ты только моя. Навсегда.
Его слова должны были согревать, но они вызвали лишь холод внутри. «Навсегда». Это слово висело в воздухе тяжелым, давящим грузом.
— Егор, — осторожно начала она. — Мне нужно немного побыть одной. Съездить куда-нибудь. Подумать.
Его лицо помрачнело.
— О чем думать? У нас все прекрасно! Мы наконец-то вместе! Разве ты не счастлива?
— Я не знаю, — честно ответила она. — Мне нужно время.
— Время? — он отстранился, и в его глазах вспыхнули знакомые искры ревности. — Чтобы вернуться к нему? К этому тряпке, который позволил своей матери...
— Нет! — резко перебила она. — Чтобы понять, чего хочу я. А не то, чего хочешь ты для меня.
Он смотрел на нее с недоумением и обидой. Марина видела, как рушится его идеальная картинка их будущего. И впервые за все время она не чувствовала вины.
— Я поеду к маме. В другой город. На неделю. Максимум две.
— И что я должен делать? Ждать? — его голос дрожал.
— Ты свободен, Егор. Ты всегда был свободен. Как и я.
Она повернулась и пошла в спальню собирать вещи. На этот раз ее чемодан был меньше. Она брала только самое необходимое. И серебряные серьги она оставила на туалетном столике.
Егор стоял на пороге, молча наблюдая за ней. Его лицо было бледным.
— Я люблю тебя, — тихо сказал он.
— Я знаю, — ответила Марина, не оборачиваясь. — И мне жаль.
Она вышла из квартиры, так и не оглянувшись. Спускаясь по лестнице, она не плакала. Внутри была лишь тихая, холодная ясность.
Она садилась в поезд, увозивший ее в неизвестность. К матери, в маленький провинциальный городок, где не было ни Андрея, ни Егора, ни Веры Петровны. Где была только она — Марина. Та самая, с лишним весом и целлюлитом, с шрамами на душе и пустотой в сердце. Но впервые за долгие годы — по-настоящему свободная.
***
Марина провела две недели в тихом городке у матери. Они не говорили о мужчинах, о диетах или о прошлом. Они ходили в лес, собирали грибы, пили чай с вареньем по вечерам и молча смотрели старые фильмы. Эта тишина и простота были тем бальзамом, в котором так нуждалась ее израненная душа. В одно туманное утро, глядя на свое отражение в воде деревенского озера, она не увидела там ни «бегемотиху», ни жертву, ни грешницу. Она увидела просто женщину. С историей. С которой можно жить дальше.
— А ты стала сильнее, дочка, — как-то раз сказала мать, не глядя на нее, зашивая подол платья.
— Это не я стала сильнее. Это я просто устала бояться, — ответила Марина. И это была правда.
Тем временем в городе Андрей продал квартиру и купил небольшую студию в новом районе. Вера Петровна звонила ему каждый день первые две недели, потом через день, потом раз в неделю. Ее звонки становились все тише и безнадежнее. В один из таких звонков он сказал:
— Мама, я не перестал тебя любить. Но нашу любовь нужно выстраивать заново. На других условиях. На условиях уважения ко мне, как к взрослому человеку.
В ответ он услышал тишину, а потом тихий вздох:
— Я попробую, сынок.
С Егором все было иначе. Его идеальная картинка мира, в центре которой была он — спаситель прекрасной дамы, — рассыпалась. Освобожденная принцесса не захотела жить в его башне. Он не мог этого простить. Через месяц после отъезда Марины он отправил ей одно-единственное сообщение: «Я не могу ждать того, кто не знает, чего хочет. Прощай».
Она не стала отвечать.
***
Прошло полгода. Марина вернулась в город, но в другой район. Она нашла работу дизайнером в небольшой студии, куда не было никакого доступа старым сплетням. Она записалась в бассейн. Не для того, чтобы похудеть и кому-то понравиться, а потому что ей нравилось чувствовать свое тело в воде — легким и свободным.
Однажды, в супермаркете, она столкнулась лбом с Андреем в отделе с чаем. Они замерли на секунду, а потом рассмеялись. Неловко, по-старинному.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — ответила она.
Они поговорили пять минут обо всем и ни о чем: о погоде, о новых фильмах, о качестве чая в этом магазине. И в этом разговоре не было ни боли, ни упреков, только легкая, светлая грусть, как аромат увядающих цветов.
— Знаешь, — сказал он на прощание, взяв свою пачку чая. — Я рад, что ты нашла свой путь.
— Я тоже рада за тебя, Андрей.
Они разошлись в разные концы зала, не обернувшись. Их пути больше не были параллельными. Они просто разошлись.
В тот вечер Марина сидела одна в своей новой, маленькой квартире с чашкой чая и смотрела в окно на зажигающиеся огни города. Она была одна. Но одиночество это было не гнетущим, а цельным. Оно принадлежало только ей.
Она достала блокнот и на чистой странице написала: «С чего начинается Марина?».
Ответа не было. Но впервые за долгие годы этот вопрос не вызывал у нее страха. Она просто смотрела в окно, пила чай и знала, что у нее впереди есть время, чтобы найти на него ответ. Свой собственный ответ.
Так и заканчивается эта история — не свадьбой и не смертью, а тихим, осознанным утром. Началом долгого пути к себе. После всех слез, скандалов и измен именно это и стало самой большой победой.
Читайте и другие наши рассказы:
Пожалуйста, дорогие наши читатели, оставьте несколько слов автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть небольшой ДОНАТ, нажав на кнопку внизу ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера!)