Монфаве, приют для душевнобольных, февраль 1943 года. Камилла сидела у окна и смотрела, как снег медленно засыпает двор, превращая его в белую пустыню. Ей было семьдесят восемь лет, и она провела в этих стенах уже тридцать лет. Тридцать лет — это больше, чем вся её прежняя жизнь, та, настоящая, когда она еще была Камиллой Клодель, скульптором, а не пациенткой номер двести сорок три.
Она редко вспоминала о прошлом — зачем? Прошлое было как чужая жизнь, прожитая кем-то другим. Но сегодня снег напомнил ей о том дне в Виллёнев-сюр-Фер, когда отец привел её в старый сарай и сказал: «Лепи, если хочешь. Только чтоб мать не видела.»
Ей было тогда тринадцать, и она уже знала, что будет скульптором. Знала так же твердо, как знала свое имя. Отец это понимал, он был один из немногих, кто понимал. Мать же только качала головой: «Нормальная девочка должна вышивать и играть на фортепиано, а не лазить по амбарам и мазаться глиной, как уличная бродяжка.»
Но Камилла не была нормальной девочкой. Никогда не была.
Детство в Виллёнев
Луи-Проспер Клодель, отец, служил регистратором ипотек — скучная, но надежная должность. Жалованья хватало на то, чтобы содержать семью: жену Луизу-Атанасию, дочь Камиллу, младшего сына Поля и еще одну дочь, Луизу. Семья переезжала из городка в городок по воле службы отца — Тарденуа, Бар-ле-Дюк, Ногент-сюр-Сен... Камилла запомнила эти переезды как бесконечную череду чужих домов, где она всегда оставалась чужой.
С матерью у них не сложилось с самого начала. Мадам Клодель была женщиной жесткой, религиозной, убежденной в том, что дочь должна быть скромной, послушной и готовиться к замужеству. Камилла же была дикой. Она лазила по деревьям, пачкала платья, приносила домой найденные на улице камни и часами их рассматривала.
«Что за наказание Господне! — вздыхала мать. — Луиза такая послушная, а эта... С ней что-то не так.»
С Камиллой действительно было что-то не так, она видела мир иначе. Когда другие дети играли в куклы, она лепила из глины фигурки. Когда её пытались учить рукоделию, она сбегала на берег реки и собирала гладкие камни, представляя, какие скульптуры можно из них высечь.
Единственным её союзником был отец. Он тайком приносил ей глину, защищал от материнских нападок. А еще был брат Поль, на четыре года младше, болезненный, мечтательный мальчик, который боготворил старшую сестру. Они были странной парой: она — высокая, сильная, с мальчишескими замашками; он — худенький, нескладный, вечно сочиняющий стихи.
«Камилла, ты будешь великой! — говорил маленький Поль. — Я точно знаю. Ты станешь знаменитой, а я напишу о тебе стихи!»
Она смеялась, взъерошивая ему волосы: «Конечно, Поль. А ты станешь великим поэтом.»
Это была детская игра. Они тогда еще не знали, что всё так и случится, только не совсем так, как мечталось.
Первые работы
В четырнадцать лет Камилла вылепила бюст соседки, старой мадам Колле. Работа получилась удивительно живой — морщины, усталый взгляд, покатые плечи... Отец, увидев скульптуру, замер.
«Камилла... это ты сделала?»
«Да, папа. Плохо получилось?»
«Нет. Это... это талант. Настоящий талант.»
Именно тогда отец принял решение. Он поговорил с женой, разговор был долгий, за закрытыми дверями. Мать кричала, плакала, называла его безумцем. Но отец был непреклонен, он решил: Камилла поедет в Париж учиться скульптуре.
«Ты погубишь девочку! — вопила мать. — Париж! Художественная школа! Она станет посмешищем, пропащей женщиной!»
«Она станет скульптором, — твердо отвечал отец. — И я ей помогу, нравится тебе это или нет.»
В 1881 году, когда Камилле было семнадцать, семья переехала в Париж. Точнее, переехали только женщины — мать с дочерьми, а отец остался на службе в провинции и присылал деньги. Поль был определен в лицей Людовика Великого.
Камиллу записали в Академию Коларосси — одну из немногих парижских школ, принимавших женщин. Формально женщинам в то время путь в официальную Школу изящных искусств был закрыт. Коларосси была компромиссом — менее престижной, но вполне приличной.
Академия и первая встреча
Камилла училась как одержимая. Вставала в шесть утра, работала до полуночи. Руки покрывались мозолями, спина болела от долгого стояния у мольберта, но она не замечала. Другие ученицы, в основном девицы из приличных семей, посещавшие курсы для приличия, смотрели на неё с опаской.
«Клодель совсем дикая, — шептались они. — Работает как мужчина, одевается небрежно, говорит резко... Такую замуж никто не возьмет.»
Камиллу это не волновало. Замужество казалось ей западней, где гибнут все мечты. Она видела это на примере матери — когда-то, наверное, та тоже мечтала о чем-то, а теперь превратилась в желчную женщину, живущую только претензиями и молитвами.
Преподаватель в Коларосси, месье Буше, заметил Камиллу почти сразу. После одного из занятий подозвал её:
«Мадемуазель Клодель, у вас несомненный талант. Но если вы действительно хотите стать скульптором, вам нужен серьезный мастер. Я мог бы порекомендовать вас Огюсту Родену.»
Роден. Это имя уже гремело по Парижу. Его «Бронзовый век» вызвал скандал — критики обвиняли скульптора в том, что он сделал слепок с живой модели, настолько натуралистичной была работа. Его «Врата ада» обсуждали в салонах. Он был звездой, восходящим гением.
«Я напишу ему письмо, — пообещал Буше. — Но не обольщайтесь, мадемуазель. Роден человек сложный. И он редко берет учениц.»
Камилла не обольщалась. Она просто ждала.
Ответ пришел через две недели:
«Мсье Роден готов принять мадемуазель Клодель в своей мастерской для оценки её способностей. Явиться в субботу в десять часов утра.»
Мастерская на улице Университета
Камилла помнила этот день до мельчайших подробностей. Октябрь 1882 года. Она шла по улице Университета в своем лучшем платье — сером, строгом, который мать заставила её надеть. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю улицу.
Мастерская помещалась в старом здании с облупившимися стенами. Камилла поднялась по скрипучей лестнице, постучала. Дверь открыл человек лет сорока с густой бородой и проницательными глазами.
«Мадемуазель Клодель? Входите.»
Внутри пахло глиной, гипсом и чем-то еще — той особой смесью запахов, которая бывает только в мастерских скульпторов. Повсюду стояли работы: незаконченные фигуры, руки, торсы... Камилла остановилась перед одной из статуй и замерла.
«Это из "Врат ада", — пояснил Роден. — Незаконченный вариант. Вам нравится?»
«Это... — Камилла искала слова. — Это живое. Вы заставляете камень дышать.»
Роден улыбнулся, впервые за весь разговор:
«Хороший ответ. Большинство говорят "красиво" или "впечатляюще". Но вы уловили главное. Скульптура должна быть живой, иначе это просто камень. Покажите, что вы принесли.»
Камилла дрожащими руками развернула сверток. Внутри была небольшая работа — голова старой женщины, вылепленная из глины. Она делала её по памяти, вспоминая мадам Колле из Виллёнев.
Роден долго разглядывал работу. Поворачивал, щурился, проводил пальцами по поверхности. Камилла стояла, едва дыша.
«Вы чувствуете материал, — наконец сказал он. — И вы видите внутреннюю жизнь модели. Это редкость, мадемуазель. Очень редкая. Сколько вам лет?»
«Восемнадцать.»
«Восемнадцать... — он покачал головой. — В вашем возрасте я и вполовину не был так хорош. Буше был прав — у вас талант. Настоящий. Вопрос в том, готовы ли вы работать так, как требуется?»
«Готова на всё», — твердо ответила Камилла.
«Тогда приходите в понедельник в семь утра. И будьте готовы к тому, что я буду с вас требовать больше, чем с других. Потому что вы способны на большее.»
Камилла вышла из мастерской в каком-то опьянении. Она — ученица Родена! Она будет работать с самим Роденом!
Ей и в голову не приходило, какую цену ей придется за это заплатить.
Ученица
Первые месяцы в мастерской Родена были как лихорадочный сон. Камилла работала до изнеможения, она лепила, резала, шлифовала. Роден был требовательным учителем. Он мог разбить её работу на куски, если считал недостаточно хорошей.
«Вы чувствуете поверхностно! — кричал он. — Копайте вглубь! Ищите не то, что видят глаза, а то, что скрыто внутри!»
Камилла плакала от бессилия, от усталости, от унижения. Но на следующий день возвращалась и начинала снова.
Другие ученики сторонились её. Женщина в мастерской — это уже было необычно. Но женщина, которую мэтр критикует жестче всех и которая при этом работает лучше половины мужчин, — это было невыносимо.
«Клодель — любимица мэтра, — шептались они. — Небось уже и в постели у него побывала.»
Камилла слышала эти пересуды и сжимала кулаки. Но ничего не отвечала. Пусть думают что хотят. Она пришла сюда не дружить, а учиться.
Роден это ценил. Он видел в ней то, чего не видел больше ни в ком из учеников, — абсолютную преданность искусству. Камилла была готова умереть за возможность творить. И это завораживало.
Примерно через полгода после начала занятий что-то изменилось. Они работали вечером, все ученики разошлись, в мастерской горели только две свечи. Камилла лепила руку, снова и снова переделывая запястье.
«Не получается, — устало сказала она. — Никак не могу поймать изгиб...»
Роден подошел сзади. Взял её руку...
«Смотрите. Чувствуете? Здесь кость выступает, а здесь углубление. Линия идет не прямо, а вот так...»
Его пальцы скользили по её запястью, и вдруг Камилла поняла, что дышит учащенно. Что ощущает не только прикосновение мастера к ученице, но что-то совсем другое.
Роден тоже это почувствовал. Их взгляды встретились. Секунда, две...
«Мне нужно идти, — хрипло сказала Камилла. — Поздно уже.»
Она схватила шаль и выбежала из мастерской, не оглядываясь.
Начало любви
Следующие недели были пыткой. Камилла приходила в мастерскую и старалась не смотреть на Родена. Он тоже держался подчеркнуто официально, отдавая указания через других учеников. Но между ними повисло что-то такое...
Разрядка случилась дождливым вечером в ноябре. Камилла задержалась допоздна, работая над портретом. Роден тоже остался. Он что-то чертил, делал наброски. В какой-то момент он подошел посмотреть на её работу.
«Хорошо, — коротко сказал он. — Вы превзошли себя.»
«Спасибо, мэтр.»
Пауза. Дождь барабанил по крыше.
«Камилла... — он заколебался, что было совсем не в его характере. — Вы чувствуете то же, что и я?»
Она подняла глаза. В его взгляде было столько всего — желание, смятение, что-то похожее на страх...
«Да, — просто ответила она. — Чувствую.»
Роден шагнул ближе. Накрыл её руку своей - большой, сильной, измазанной глиной.
«Я не могу обещать вам ничего, — тихо сказал он. — Понимаете? У меня есть Роза. Я с ней больше двадцати лет. Я не могу просто...»
«Я ничего не прошу, — перебила Камилла. И в этот момент она действительно так думала.
Их первый поцелуй был неловким, отчаянным. Роден целовал её, как тонущий человек хватается за спасательный круг. А Камилла чувствовала, как внутри что-то ломается и одновременно складывается, будто части пазла наконец нашли свое место.
Они стали близки той же ночью, прямо в мастерской, на старой кушетке в углу, среди незаконченных скульптур.
Любовь и творчество
Следующие несколько лет были, наверное, самыми счастливыми в жизни Камиллы. Она была молода, влюблена, полна сил. Работала рядом с человеком, которого боготворила. И, что немаловажно, чувствовала, что растет как художник.
Роден относился к ней не только как к возлюбленной, но и как к равному художнику. Он спрашивал её мнение о своих работах, прислушивался к советам. Иногда они работали над одной скульптурой вместе. Он начинал, она продолжала, или наоборот.
«Ты понимаешь мрамор так, как не понимает никто, — говорил Роден. — У тебя руки золотые.»
Их отношения держались в тайне — насколько это вообще возможно в художественных кругах Парижа. Официально Камилла была ассистенткой мэтра. Неофициально — все понимали, что она гораздо больше.
В 1884 году Роден получил заказ на группу «Граждане Кале» — монументальную работу, которая должна была прославить его. Он попросил Камиллу помочь с некоторыми фигурами.
«Вот эту руку, — сказал он, указывая на одну из статуй. — Никак не получается передать напряжение. Попробуй ты.»
Камилла попробовала. И получилось. Роден смотрел на её работу с таким выражением, что она не выдержала:
«Что? Плохо?»
«Нет. Слишком хорошо. Ты превзошла меня.»
Камилла засмеялась, думая, что он шутит. Но Роден не смеялся. И в этот момент между ними проскользнуло что-то тревожное, это был первый намек на то, что станет проблемой позже.
Потому что Камилла росла. Росла как художник. И рано или поздно должна была перерасти своего учителя.
Роза
Роза Бёре была частью жизни Родена задолго до появления Камиллы. Они познакомились, когда Роден был никому не известным бедным скульптором, а Роза простой швеей. Она стала его моделью, избранницей, экономкой... Родила ему сына, которого Роден не признал официально, но материально поддерживал.
Роза была простой женщиной. Необразованной, но преданной. Она терпела его предательство, бедность, его взрывной характер. Она верила в его талант тогда, когда в него не верил никто. И Роден чувствовал, что не имеет права её бросить. Хотя давно уже её не любил.
Камилла поначалу пыталась не думать о Розе. Её как будто не существовало. Но постепенно эта невидимая третья начала отравлять их отношения.
«Почему ты не можешь с ней расстаться?» — спрашивала Камилла.
«Потому что я не могу оставить человека, который провел со мной двадцать лет, на улице. У неё никого нет, кроме меня.»
«А у меня?»
«У тебя есть талант. У тебя есть будущее. А у неё только я.»
Роден снимал для Камиллы отдельную мастерскую, приходил к ней, проводил дни, а иногда и ночи. Но неизменно возвращался к Розе. И каждый такой возврат был для Камиллы как нож в сердце.
«Я не могу так больше, — говорила она. — Я не хочу быть твоей тайной.»
«Дай мне время. Я все устрою.»
Но время шло, а ничего не менялось.
Собственное имя
В 1885 году Камилла впервые выставила свою работу под собственным именем. Бюст Поля, её брата, теперь уже известного поэта. Критики отметили работу вежливыми фразами: «Многообещающая ученица мэтра Родена». «Интересная, хотя и подражательная работа».
Подражательная! Камилла швырнула газету в стену. Она не подражала Родену, она училась у него, это разные вещи! Но мир видел только его тень, падающую на всё, что она делала.
«Не обращай внимания, — утешал её Роден. — Пусть привыкнут. Скоро признают.»
Но признание не приходило. Или приходило в несколько иной форме:
«Мадемуазель Клодель талантлива, но не стоит забывать, что многое в её работах принадлежит её учителю».
Иногда Камилла подозревала, что именно Роден распускает эти слухи. Тонко, не прямо, но создает атмосферу, в которой она всегда остается ученицей, а он мэтром. Она пыталась отмахнуться от этих мыслей как от паранойи. Но сомнения оставались.
...В 1888 году произошел показательный случай. Камилла работала над композицией «Сакунтала» — страстной, пикантной группой влюбленных. Роден увидел работу и замер.
«Камилла, это... это гениально.»
«Правда?» — она светилась от похвалы.
«Да. Настолько гениально, что я хотел бы выставить это на салоне. Но...»
«Но?»
«Но под моим именем. Понимаешь, публика не готова принять такую смелую работу от женщины. Скандал погубит и работу, и тебя. А под моим именем...»
«Нет, — твердо сказала Камилла. — Это моё. Я не отдам.»
Роден нахмурился:
«Ты упрямишься. Будь благоразумна. Я предлагаю тебе шанс...»
«Ты предлагаешь украсть мою работу! — взорвалась Камилла. — Выставить её под своим именем, получить славу, а мне что? Благодарность, что ты позволил мне поработать на твою славу?»
«Я не об этом...»
«Уходи. Уходи отсюда!»
Это была их первая серьезная ссора. Но не последняя.
Беременность
В 1892 году Камилла поняла, что беременна. Ей было двадцать восемь лет, они с Роденом были вместе уже десять лет. Десять лет тайных встреч, обещаний, откладывания на потом...
Она пришла к нему в мастерскую, когда все разошлись. Он работал над очередной фигурой для «Врат ада».
«Огюст, мне нужно с тобой поговорить.»
«Что случилось?» — он оторвался от работы, увидел её лицо и побледнел. — Господи. Ты беременна?»
«Да.»
Долгая пауза. Камилла слышала, как на улице проехала карета. Как пропел петух во дворе. Как бухнуло её сердце.
«Камилла... — Роден потер лицо руками. — Милая моя... Это невозможно.»
«Что невозможно?»
«Я не могу. Понимаешь? Если станет известно, что ты беременна от меня, разразится скандал. Твоя репутация будет уничтожена. Моя карьера...»
«Твоя карьера? — голос Камиллы прозвучал странно, будто не её собственный. — Мы говорим о ребенке. О нашем ребенке!»
«Я знаю. Но будь реалистична. Ты - незамужняя женщина. Я не могу на тебе жениться. У меня Роза...»
«Всегда эта Роза! — закричала Камилла. — Двадцать лет, тридцать лет, сто лет! Сколько еще ты будешь прятаться за ней?»
«Не кричи. Пожалуйста. Давай обсудим это спокойно.»
«Спокойно? Ты хочешь, чтобы я избавилась от ребенка, правда?»
Роден молчал. И этого молчания было достаточно.
Камилла приняла страшное решение. Через неделю, в грязной комнате на Монмартре, она прошла через мучительную и опасную процедуру. Последствия были страшны: началось заражение, и следующие три недели Камилла провела между жизнью и смертью, пока Роден был в отъезде.
Вернулся он через месяц, прислал записку:
«Слышал, ты болела. Надеюсь, теперь всё в порядке. Приходи в мастерскую, когда поправишься.»
Камилла смяла записку и швырнула в огонь.
Разрыв
После этого что-то сломалось окончательно. Камилла больше не могла смотреть на Родена прежним взглядом. Любовь была, она никуда не делась, но теперь к ней примешались отчаяние, злость, презрение... К нему или к себе? Она уже не понимала.
Работа спасала. Она лепила как одержимая, она создавала свои лучшие вещи. «Зрелый возраст» — аллегорическую группу, где старик уходит от молодой женщины к старухе. Все знающие понимали: это о них троих. О Родене, Камилле и Розе.
«Это шедевр, — говорили те немногие, кто видел работу. — Ты должна это выставить!»
Но выставить означало сделать публичными свои отношения с Роденом. А он этого не хотел. Он попросил её не показывать работу. Просил, требовал, умолял...
«Ты уничтожаешь меня! — кричала Камилла. — Я не могу создать ничего, что было бы только моим! Всё, что я делаю, становится твоим или связывается с тобой!»
«Ты преувеличиваешь...»
«Преувеличиваю? Читай газеты! "Работы мадемуазель Клодель показывают влияние её учителя, господина Родена." "Талантливая ученица великого мастера." Я не ученица! Я художник! Но мир этого не видит, потому что ты заслоняешь собой всё!»
«Это несправедливо. Я всегда тебя поддерживал...»
«Поддерживал? Ты украл мои идеи! Та рука в "Гражданах Кале" — моя! Та композиция, которую ты выставил под своим именем, — моя! Половина твоих "Врат ада" — мои!»
«Ты сходишь с ума...»
И может, она действительно сходила с ума. Может, паранойя уже начала свою разрушительную работу. Или может, она просто наконец прозрела.
В 1898 году, после пятнадцати лет отношений, Камилла собрала вещи и окончательно ушла из мастерской Родена.
«Не приходи больше, — сказала она ему в последний раз. — Не пиши. Не пытайся помочь. Я хочу сделать это сама. Понимаешь? Сама. Без тебя.»
Роден стоял посреди мастерской — постаревший, растерянный. Впервые она видела его таким беспомощным.
«Камилла... ты совершаешь ошибку.»
«Ошибка — это пятнадцать лет с тобой. Но я больше не намерена её повторять.»
Она развернулась и вышла. И больше никогда не вернулась.
Годы одиночества
Камилла сняла мастерскую на Иль-Сен-Луи, в старом полуразрушенном доме. Маленькая, холодная комната с окном во двор-колодец. Но это было её. Только её.
Она работала как проклятая. Создавала скульптуру за скульптурой — «Умоляющая», «Волна», «Глубокая мысль»... Каждая работа была криком: «Смотрите! Это я! Камилла Клодель! Я существую! Я талантлива!»
Но мир не смотрел. Или смотрел вскользь, снисходительно.
«Интересная работа, но...» Всегда это «но».
Но она женщина. Но она бывшая возлюбленная Родена. Но у неё нет связей, денег, влияния...
Заказы не шли. Те немногие, что были, едва покрывали расходы на материалы. Камилла экономила на всём. Топила печь раз в три дня. Питалась хлебом, сыром, иногда супом в дешевой забегаловке. Носила одно и то же платье, залатанное и перелатанное.
Мать присылала письма, полные упреков:
«Ты позоришь семью. Твой брат Поль уже известный поэт, и твоё поведение бросает тень на его репутацию. Одумайся, пока не поздно. Выйди замуж за кого-нибудь приличного.»
Выйти замуж. В тридцать пять лет, без приданого, скульптор-неудачница. За кого? За какого-нибудь мелкого чиновника, который будет считать её увлечение искусством блажью? Нет уж, лучше умереть.
Но самым страшным была изоляция. Друзья один за другим отворачивались. Кто-то из страха оскорбить всемогущего Родена. Кто-то просто из усталости — Камилла стала тяжелой в общении. Подозрительной, раздражительной, склонной к внезапным вспышкам гнева.
«Они следят за мной, — говорила она немногим оставшимся знакомым. — Роден подсылает шпионов. Они пробираются в мастерскую, когда меня нет, и крадут мои идеи.»
«Камилла, милая, это нелепо...»
«Нелепо? Откуда тогда в его новых работах мои композиции? Объясни мне!»
Объяснений не было. Или они были, но Камилла уже не могла их слышать.
Брат Поль приходил изредка. Смотрел на сестру с жалостью и страхом. Она постарела на двадцать лет, осунулась, в волосах седина... Ей было тридцать восемь, а выглядела она на пятьдесят.
«Камилла, ты не можешь так жить, — говорил Поль. — Посмотри на себя. Ты губишь себя.»
«Я создаю искусство. Разве ты, поэт, не понимаешь? Искусство требует жертв.»
«Но не такой цены...»
«Уходи, Поль. И не приходи больше, если собираешься читать мне мораль.»
Он уходил. И с каждым разом возвращался всё реже.
Паранойя
К 1905 году Камилла почти не выходила из мастерской. Она спала там же, на кушетке, среди незаконченных скульптур. Редко мылась, редко ела. Работала день и ночь, а когда переставала, то сидела у окна и смотрела во двор, высматривая шпионов.
Ей казалось или это была правда? — что её преследуют. Кто-то взломал замок, когда её не было. Кто-то подменил гипс в мешках — она точно помнила, что покупала белый, а он оказался серым. Кто-то подсыпал яд в еду — после супа из соседней харчевни её мучило расстройство желудка.
«Это Роден, — шептала она сама себе по ночам. — Он не может простить, что я ушла. Он хочет меня уничтожить.»
Часть сознания подсказывала: ты сходишь с ума. Родену плевать на тебя. Он на вершине славы, у него заказы из половины столиц Европы, его приглашают короли и президенты. Зачем ему преследовать нищую полубезумную женщину?
Но другая часть была сильнее. Она видела доказательства везде. В том, что её работы не принимают на выставки. В том, что критики молчат о ней. В том, что заказчики отказываются в последний момент...
Однажды ночью ей показалось, что кто-то пробрался в мастерскую. Камилла схватила молоток и кинулась к двери, крича: «Выходи! Я знаю, что ты здесь!»
Никого не было. Но она больше не могла спать. Стала задвигать дверь шкафом, забивать окна гвоздями. Мастерская превращалась в тюрьму, которую она сама себе строила.
В 1906 году умер отец. Луи-Проспер Клодель, единственный человек, который верил в неё до конца. Он приезжал в Париж незадолго до смерти, увидел, как живет дочь, и заплакал:
«Камилла, доченька... Что же ты с собой сделала?»
«Я стала скульптором, папа. Разве не этого ты хотел?»
«Я хотел, чтобы ты была счастлива...»
«Счастье — это иллюзия для посредственностей, — ответила Камилла. — У меня есть искусство. Этого достаточно.»
Но это была ложь. Искусства было мало. Потому что искусство без зрителя — это монолог в пустоту. А Камилла кричала в эту пустоту уже много лет.
Отец умер в январе 1913 года. На похороны Камилла не приехала, у неё не было денег на билет, да и боялась выходить из мастерской. Вдруг пока она будет в отъезде, Роден пришлет своих людей и уничтожит все её работы?
Заключение
Через два дня после похорон отца в дверь мастерской постучали. Камилла не открыла. Стучали настойчивее. Потом раздался грохот, дверь выламывали.
В мастерскую ворвались двое мужчин в форме и женщина в черном, её мать.
«Камилла Клодель? — спросил один из мужчин. — Вы арестованы по обвинению в душевной болезни. Едемте с нами.»
«Что? Нет! Я не больна! Мама, скажи им!»
Но мать стояла с каменным лицом:
«Это для твоего же блага, Камилла. Ты нуждаешься в лечении.»
«Мама! Мама, не делай этого! Я не сумасшедшая!»
Её скрутили, поволокли к карете. Камилла кричала, вырывалась, царапалась... Соседи выглядывали из окон, но никто не вмешался. Сумасшедшую художницу наконец забирают, и слава богу.
В карете Камилла билась о стенки, царапала обивку.
«Моя работа! Моя мастерская! Там мои скульптуры!»
«О скульптурах позаботятся, — сухо сказала мать. — Всё будет продано, чтобы оплатить твоё лечение.»
Продано. То есть уничтожено, выброшено, растащено... Сотни работ. Вся её жизнь. Всё, ради чего она жертвовала всем.
Камилла закричала протяжно, по-звериному. И этот крик никто не услышал.
Её привезли в лечебницу Вилль-Эвар, к югу от Парижа. Мрачное здание, обнесенное высокой стеной. Палаты с решетками на окнах. Сиделки с тяжелыми связками ключей.
«Будете вести себя тихо?» — спросила старшая медсестра.
Камилла не ответила. Она смотрела в окно на серое мартовское небо и думала: это конец. Конец всему.
Тридцать лет в заключении
Первые месяцы она кричала. Требовала освобождения, писала письма брату, друзьям, властям.
«Я не больна! Это заговор! Моя мать хочет избавиться от меня!»
Письма уходили и пропадали в пустоте. Или до получателей доходили, но что они могли сделать? Подпись врачей, решение суда — всё законно. К тому же, как отличить сумасшедшую, которая кричит «я не сумасшедшая», от действительно здорового человека?
Роден узнал о заключении Камиллы. Он был потрясен. Написал письмо директору лечебницы, умоляя отпустить её. Предлагал оплачивать её содержание где-нибудь в более гуманных условиях. Обращался к министру...
Но мать Камиллы была непреклонна.
«Моя дочь — позор для семьи. Она останется там, где ей место.»
Луиза-Атанасия Клодель была женщиной верующей. Она считала, что Камилла наказана Богом за грехи, за связь с женатым мужчиной, за гордыню, за то, что посмела заниматься неженским делом. Теперь дочь должна смириться и искупить вину молитвой и покаянием.
Но Камилла не каялась. Она озлобилась.
Постепенно, год за годом, она замолкала. Писала всё реже. Приходила на свидания с Полем, он был единственным, кто навещал её, и сидела молча, глядя в пол.
«Камилла, скажи что-нибудь, — просил брат. — Я пытаюсь тебя вытащить отсюда. Пишу письма, говорю с юристами...»
«Не надо, — тихо отвечала она. — Бесполезно. Мама не выпустит меня. Она хочет, чтобы я умерла здесь. И я умру.»
«Не говори так!»
«Поль, я устала. Я больше не хочу бороться. Пусть всё идет, как идет.»
И она сдалась. Перестала писать письма, перестала требовать освобождения. Превратилась в безмолвную старуху, которая тихо сидит в углу палаты и смотрит в окно.
Ей предлагали рисовать, лепить — в лечебнице была терапия искусством. Но Камилла отказывалась. Не могла. Прикоснуться к глине означало вспомнить всё то, что потеряла. А вспоминать было слишком больно.
Иногда по ночам ей снилась мастерская. Запах глины, холодный мрамор под пальцами, скрип резца... Она просыпалась в слезах, сжимая пустой воздух.
В 1914 году началась Первая мировая война. Лечебницу Вилль-Эвар эвакуировали, она была слишком близко к фронту. Камиллу перевезли на юг, в приют Монфаве. Еще более мрачное, еще более изолированное место. Старое здание в горах, где зимой дули ледяные ветры, а летом стояла невыносимая жара.
Поль приезжал раз в год. Он стал знаменитым поэтом, послом Франции. Но это не помогло освободить сестру. Мать жила до 1929 года и до последнего дня настаивала: Камилла должна остаться в лечебнице.
После смерти матери Поль попытался забрать сестру. Но было поздно. Камилла привыкла. Она боялась выходить отсюда, а мир за стенами лечебницы стал чужим, страшным.
«Я останусь здесь, — сказала она брату. — Мне уже всё равно.»
Последние годы
К 1940 году, когда Камилле было семьдесят шесть, она почти не разговаривала. Сидела у окна и смотрела на горы. Медсестры говорили, что она тихая, покладистая пациентка. Никаких проблем. Можно забыть, что она вообще есть.
И забывали. Недели проходили, и никто не заходил в её комнату. Приносили еду, забирали пустую тарелку. Иногда спрашивали:
«Как себя чувствуете, мадам Клодель?»
Она кивала. Больше ничего.
Началась Вторая мировая война. Франция была оккупирована. В лечебнице стало еще меньше еды, еще меньше тепла. Пациенты умирали от голода и холода. Но Камилла держалась. Словно что-то внутри не давало ей умереть.
Поль не мог приезжать — война, дороги перекрыты. Он писал письма, но они не доходили. Камилла думала, что брат про неё забыл. Как и все остальные.
Она не знала, что в Париже о ней начали вспоминать. Молодые искусствоведы наткнулись на старые каталоги выставок, где мелькало имя Клодель. Разыскали несколько уцелевших скульптур — те немногие, что не были уничтожены матерью. И ахнули.
«Это же гениально! Почему мы никогда о ней не слышали?»
«Она была возлюбленной Родена, потом сошла с ума. Её держали в лечебнице...»
«Держат до сих пор?»
«Кажется, да.»
Они написали статью. Потом еще одну. Начали говорить о «забытом гении Камилле Клодель». Планировали выставку после войны...
Но Камилла этого не узнала.
...
Утром 19 октября 1943 года медсестра Мари вошла в комнату Камиллы и увидела, что та не дышит. Лежала на кровати, укрытая тонким одеялом, лицо спокойное, почти молодое.
«Мадам Клодель умерла, — доложила Мари дежурному врачу.
«Возраст?»
«Семьдесят восемь лет.»
«Причина смерти?»
«Старость, наверное. Или сердце. Трудно сказать, она уже давно была как тень.»
«Родственники есть?»
«Брат. Поль Клодель. Он посол, вроде.»
«Напишите ему.»
Написали. Поль получил письмо через три недели — почта в военное время шла плохо. Он приехал в Монфаве, но было поздно. Камиллу уже похоронили в общей могиле для неимущих пациентов. Без креста, без имени, без ничего.
Поль стоял на краю заброшенного кладбища и плакал. Он принес с собой маленькую глиняную фигурку, единственную работу сестры, которую ему удалось сохранить. Хотел положить на могилу, но где она? Десятки холмиков, все одинаковые...
«Прости меня, Камилла, — шептал он сквозь слезы. — Я не смог тебя спасти. Я не смог...»
Но Камилла не слышала. Она была уже далеко. Там, где нет тюрем, нет предательств, нет боли. Где можно просто лепить и лепить, и никто не скажет:
«Это не твоё. Это его. Ты лишь тень великого мастера.»