Иногда, живя своей тихой и неспешной жизнью в небольшом, но интеллигентом и сонно-мечтательном городке, я совсем забываю, что центр Петербурга в выходной день – это кастрюля, внутри которой пузырится и взрывается кипяток. Толпы людей, одетых в серые куртки под стать поседевшему, полуживому осеннему небу, мечутся и спешат, забивают собой улицы со всех краёв и что-то шепчут, переговариваются – ну точно, как надувающиеся и лопающиеся пузыри. Вот и у входа в Русский музей происходили какие-то стихийные волнения, правда, совсем лёгкие: кто-то выстроился в длинной очереди, а кто-то миновал её сбоку, услышав, что при наличии уже купленного билета можно пройти без ожидания. Потратив намедни небольшую сумму с Пушкинской карты, о существовании которой я напрочь забыл после окончания первого курса, ознаменованного недолгой любовью к различным культурным мероприятиям, я с чистой совестью пробился через тесный проход прямо к гардеробу. Через несколько мгновений душа моя начала медленно стекать в палитру буйных красок, встревоженных и радостных в своём застывшем крике, словно только родившийся на свет ребёнок.
Первый зал экспозиции посвящен картинам петербургского общества «Союз молодёжи», существовавшему с 1910 по 1914 год. На глаза мне сразу бросилась работа Павла Филонова «Пир королей». Сюжет прост, но каково исполнение: гротескные люди-уродцы, похожие на тараканов, преодолевших несколько лишних ступеней эволюции, сидят за столом и ковыряются в своих тёмных думах. Весь этот «буржуйский» трепет перед рыбой и фруктами будто облит жидкой ржавчиной – грубый цвет подчёркивает засоренность и мёртво-металлическую облицовку бьющихся здесь сердец. Картина вызывает чувство неминуемого, жестокого и страшного конца для всех героев этой истории: само время раздавит вздувшийся под его ногами гнойник, растерзает коричневую праздность, как зловредного, но мелкого паразита.
Следующий художник, зажёгший во мне восторг, это Елена Гуро. Её картина «Скандинавская царевна» отдаёт невинной детскостью, тем очаровательным взглядом на жизнь, когда чёрт ещё не успел протереть человеческие глаза своими грязными копытцами и всё кажется преувеличенно прекрасным и вместе с тем простым… Портрет женщины в профиль, сидящей у костра, пока за окном светятся белые «вангоговские» звёзды, абсолютно минималистичен, но при этом сказочен. Точечно обозначенные детали обступают жёлтыми стенами вокруг зрителя, и он растворяется в атмосфере домашнего уюта и тёплого гостеприимства. А слева от «Скандинавской царевны», на соседней стене, висит загадочный «Косарь» Малевича, глазеющий на посетителя выставки, как на внезапно вышедшее из леса Чудо-юдо.
Второй зал составлен из знаковых работ примитивизма – местные произведения искусства напоминают нечто первобытное, наскальное и словно нарисованное пальцами, испачканными в краске, а не мудрой кистью. Оправдает мою ассоциацию картина Михаила Ларионова «Венера и Михаил», на которой изображена нагая богиня красоты: разваливавшаяся в неге, вся жёлтая, с морщинами под глазами. Если бы пятиклассника попросили нарисовать свою бабушку, отдыхающую в санатории, то вышло бы нечто похожее – главное, чтобы бабушка не стала свидетелем художественных талантов своего внука, иначе после инфаркта снова в санаторий поедет, только уже не жёлтая, а зелёная. Над «Венерой» висит ещё один божественный портрет - «Осень счас[т]ливая». То же самое лицо, только крупным планом и с каким-то призрачным налётом. Гляди, вот-вот эта отъевшая щеки Осень вылетит из рамы и вгрызётся в животы вкусных петербуржцев, запивающих бочковым кофе десяток свежих, горячих, посыпанных сахарной пудрой пышек.
Третий отдел открывает зрителю лучшие картины русского сезаннизма – направления в авангарде, старающегося повторить и развить уникальный стиль французского художника-постимпрессиониста Поля Сезанна. Если натюрморты, представленные в зале, меня не впечатлили, то городские пейзажи разворошили в голове целый рой воспоминаний и полузабытых снов, кое-как дорисованных фантазией. Например, картина Роберта Фалька «Крымская деревня», проникнутая настроением одиночества, перенесла меня к таким же пустынным, безлюдным вечерним улицам непарадного, окраинного Кронштадта. И эта чёрная фигура, застывшая под ярко очерченным синим небом и гигантскими деревьями, как беспорядочный, случайный набросок, - лишь знание, как мелочен и незаметен человек в синих тисках молчаливо-могучего мира.
В зале футуризма мой взор привлекла, не побоюсь этого слова, гениальная творческая работа Натальи Гончаровой «Велосипедист». Мало какая картина, будто фотография, сделанная с длинной выдержкой, может передать скорость - посекундное изменение движущегося объекта в пространстве. Но искусство футуризма, влюблённое в спешку и прыть, показывает нам эту динамику предельно выразительно: велосипедист, мчащий на всех порах, раздваивается, бесконечно делится на полупрозрачные копии, живущие не дольше мгновения. Даже фон теряет свою устойчивость: буквы с вывесок, словно кусочки пазла, разлетаются во все стороны, а мостовая «съезжает» прямо на киоски. Да уж, всё гениальное – просто!
Опуская свои рассуждения о увиденных картинах в нескольких следующих отделениях, ибо к тому моменту голова моя спеклась из-за переизбытка мыслей и разгулявшегося людского запаха, я хочу чуть подробнее остановиться на нескольких работах Казимира Малевича, которые, неожиданно для меня, пристыдили мою усталость и сняли её на раз-два. И вот в чём дело: в зале, где были представлены лучшие картины легендарного авангардиста, висел и знаменитый «Чёрный квадрат» - правда, не оригинальный, а второй, сделанный автором в 1923 году. Так этот квадрат, как мёдом помазанный, притягивал к себе больше посетителей, чем любое другое полотно. Женщины неопределённого возраста с шляпами и чёрными платьями обязательно делали селфи на фоне таинственный фигуры; студенты, чуть младше меня, застывали на несколько минут и вглядывались в пустоту, как в зеркало перед выходом в университет. Я тоже вцепился глазами в лицо авангарда и лишь заметил, что квадрат довольно ровный и аккуратный, уголки такие остренькие у него… Конечно, если вспомнить, что супрематизм – это намеренный откат назад, эдакое возвращение к начальной точке искусства, то получается, что «Чёрный квадрат» является пикселем «Джоконды». Накиньте ещё миллиард таких четырехугольников, и получится шедевр Леонардо да Винчи. Или «Сикстинская Мадонна» Рафаэля. Поэтому, воспринимая детище элементарной геометрии, как кирпичик «Lego», можно в самом деле и в ладоши похлопать, и на колени упасть, и умереть от остановки дыхания. Но я не хотел ни хлопать, ни падать на колени и тем более умирать – это я всё лучше сделаю перед картиной Александра Иванова «Явление Христа народу».
Одна из картин Малевича произвела на меня особенно сильное впечатление, а именно - «Две мужские фигуры». Пара, по всей видимости, крестьян, стоящая где-то в бескрайнем разноцветном поле, пока ветер играет с их бородой, — это манифест стоицизма в красках, изображение практически равнодушной готовности к любым нападкам судьбы. И небо, безмятежно синеющее на фоне, будто говорит: «Хоть голод и войны пройдут подо мной, а я всё равно останусь здесь».
И, поражённый духом этой картины, я понял, что получил от выставки всё возможное. Экспонаты вокруг меня погрузились в тень, люди потеряли очертания лиц, и я, не обращая ни на что внимания, пошёл к выходу. Было и после в этом дне что-то увлекательное и задумчивое, но вспоминать это совершенно не к месту. Скажу лишь, что, увидев своё отражение в стекле автобуса, вёзшего меня домой сквозь ноябрьскую серо-вечернюю муть, я испугался квадратной головы с огромными, вертикально перевёрнутыми красными губами и единственным, растёкшимся голубым желтком глазом. Но мне это лишь приснилось вместе с другими кронштадтскими сновидениями.