Сергей стоял в дверях, сжимая руки в кулаки, будто боялся, что в последнюю секунду передумает. Вечер был обычный, ужин готов, на плите остывает суп, телевизор тихо гудит в углу. Наташа подняла глаза от тарелки и улыбнулась устало, но по-домашнему тепло.
— Наташ, — начал он и сразу понял, что голоса не хватает, будто что-то в горле застряло. — Я ухожу.
Она засмеялась. Сначала легко, искренне, даже не подозревая, что смех сейчас разобьётся об стену.
— Куда уходишь? — спросила, всё ещё улыбаясь. — В магазин? Так поздно?
Он опустил глаза.
— От тебя. Совсем ухожу.
Тишина легла на кухню, как плотный слой пыли. Только часы на стене продолжали свой безжалостный ход: тик-так, тик-так.
— Не понимаю, — тихо сказала Наташа, чувствуя, как щёки медленно холодеют. — Что значит совсем?
— Это значит, — он вздохнул, — я давно живу на две семьи. Всё не решался сказать… А теперь Ева беременна. Ей нужно внимание.
Наташа села, будто у неё вдруг отняли ноги. В голове мелькнуло: Ева. Беременна. На две семьи.
Она не кричала. Не плакала. Только глядела на мужа, на того самого Сергея, с которым прожила двадцать лет, делила радости, беды, кредиты, болезни, покупки, отпуска.
Он стоял, опустив голову, будто мальчишка, пойманный на вранье. А она вдруг вспомнила разговор с подругами на прошлой неделе. Они все жаловались на мужей: кто-то пил, кто-то изменял, кто-то просто охладел. Но при этом никто не уходил. «Главное, что дом полная чаша,» — говорила Галя, отхлёбывая кофе.
А Наташа тогда с гордостью сказала: «Мой — не такой».
Вот и всё.
— Когда ты решил? — спросила она после долгого молчания.
— Не знаю… Наверное, давно. Просто теперь… уже нельзя ждать.
Она поднялась со стула.
— А я-то думала, ты просто устаёшь, что-то не ладится на работе. Всё казалось — пройдёт.
Он хотел подойти, утешить, но не смог. Между ними будто выросла стеклянная стена: видно всё, а дотронуться нельзя.
Наташа встала, подошла к окну, посмотрела вниз, на двор, где когда-то они с Сергеем гуляли с коляской.
— И что теперь? — спросила она.
— Я… пока поживу у Евы. Потом решим, как с квартирой… и с остальным.
Она медленно обернулась.
— Понятно. Значит, всё решено.
Сергей молчал. Ему хотелось, чтобы она крикнула, бросилась с упрёками, заплакала. Тогда ему было бы легче уйти. Но она стояла спокойная, будто речь шла о чем-то бытовом, о новой плите, например, или выборе обоев.
Всё вдруг стало чужим: и кухня, и запах еды, и даже Наташа с этим тихим голосом.
Он хотел сказать что-то напоследок, типа «прости» или «так вышло», — но язык не повернулся.
Наташа вытерла руки о фартук, как будто только что закончила готовить.
— Ну что ж, — произнесла спокойно. — Раз решил, иди, удерживать не буду.
И вышла из кухни, не оглянувшись.
Сергей стоял, не двигаясь. Потом налил себе стакан воды, сделал глоток, но вода показалась горькой.
Он вышел в коридор и услышал за стеной, как Наташа говорит по телефону:
— Да, Галка. Нет, всё нормально. Просто устала. Потом расскажу.
Голос у неё был ровный, спокойный. И именно это спокойствие вдруг стало для него невыносимым.
Он вышел на балкон, зажёг сигарету, посмотрел в темноту.
А ведь ещё утром всё было по-старому, — подумал он. — И дом, и запах кофе, и Наташина улыбка. А теперь будто жизнь перелистнулась, и началась другая, чужая.
Он не знал, что именно чувствует: вину, освобождение или страх. Наверное, всё сразу.
Из спальни донёсся тихий звук: Наташа закрыла дверь. Сергей остался на кухне один.
Он сидел до поздней ночи, глядя на стену, где висела фотография: они втроём: он, Наташа и Анюта, ещё маленькая, с косичками. С тех пор прошло пятнадцать лет, а казалось, что вечность.
Когда часы пробили полночь, он наконец поднялся, убрал стакан в раковину и тихо сказал сам себе:
— Всё. Назад дороги нет.
Утро выдалось тревожно-тихим. Наташа проснулась раньше обычного, ещё даже будильник не звонил. Она лежала несколько минут, глядя в потолок, пытаясь понять, было ли всё это реальностью или дурным сном. Но стоило услышать, как в коридоре осторожно двигается Сергей, стало ясно: сон тут ни при чём.
Она встала, умылась, вышла на кухню. Сергей сидел за столом, будто школьник, которого вызвали к директору. Руки сложены, лицо серое от бессонной ночи.
— Нам надо поговорить, — начал он, даже не дожидаясь, пока она нальёт себе чай.
— Понимаю, — Наташа не поднимала глаз. — Про квартиру, да?
Он кивнул.
Квартира была нажита вместе: брали ипотеку, тянули годы, отказывали себе во многом. И Наташа прекрасно понимала: теперь начинается самое неприятное.
Сергей подвинул к ней папку с документами.
— Я… хотел бы оформить свою долю на Анюту. Как подарок. Юридически всё правильно сделаю, нотариуса найду. Чтобы ты… ну, чтобы вы с ней были в безопасности.
Она замерла. Не то чтобы ожидала другого, но было странно слышать это из уст человека, который вчера объявил, что уходит к беременной любовнице.
— На Анюту? — Наташа подняла глаза. — А себе ничего не оставишь? Совсем?
— Нет. Мне не надо. У Евы своя квартира. Там и жить буду. А эта… пусть останется вам.
Он говорил это так, будто раздавал вещи перед долгой командировкой.
— Хорошо, — просто ответила Наташа. Она даже не понимала, радуется ли или ей горько. Наверное, и то, и другое.
— Ладно. Как скажешь.
Она поднялась, чтобы достать кружку, но в этот момент входная дверь щёлкнула.
Анюта вернулась, вчера осталась у однокурсницы ночевать после поздней подготовки к зачету.
— Мам? Пап? — удивилась она, увидев их за столом. — Чего вы такие… как после похорон?
Наташа посмотрела на Сергея. Он отвёл взгляд. Значит, говорить придётся ей.
— Анют… — она глубоко вдохнула. — Отец решил от нас уйти.
Дочь остановилась посреди кухни. Тишина растянулась на секунду, а потом вдруг… раздался смешок.
— Наконец-то! — улыбаясь, произнесла она. — Я уж думала, это никогда не случится.
Сергей аж привстал.
— Ты… в каком смысле, наконец-то? Это что за реакция?
Анюта села, скрестив руки на груди, словно давно ждала момента, когда можно будет сказать правду.
— Пап, я два раза видела тебя с той женщиной. Сначала летом, когда к бабушке ездила. Вы вместе выходили из кафе. А второй раз в торговом центре в ноябре. Ты ей пальто подавал и сумку нес.
Она бросила взгляд на мать.
— Я не хотела говорить, мам. Думала, мало ли… Может, ошиблась. Или не надо тебе знать. Страшно было. А потом решила: ты сама увидишь, если что. И… вот, пусть не увидела, но узнала.
Наташа сидела неподвижно, как будто не до конца понимала, что дочь знала больше, чем она. Но удивления… не было. Только какое-то тёплое сочувствие в глазах Ани, вот что резануло сильнее всего.
Сергей попытался вмешаться:
— Анюта, я… хотел тебе сказать, но…
— Не надо, пап, — она прервала его устало. — У меня к тебе претензий нет. Живи, как хочешь. Просто не делай из нас с мамой виноватых. Ты решил? Так иди. Но не рассказывай, что не мог иначе. Можно иначе. Просто ты не захотел.
Она встала, взяла из холодильника бутылку воды и повернулась к двери.
— Я в комнату. Позовёте, когда надо будет подписывать бумаги или что там вы решили.
И ушла.
Сергей сидел, будто кто-то вынул из него воздух. Он представлял себе десятки реакций, от истерики до мольбы, от крика до слёз. Но вот такого спокойного, почти равнодушного отношения он никак не ожидал.
Наташа же вдруг почувствовала странную ясность. Как будто ночь смыла всё лишнее и оставила только главное: жить теперь придётся по-другому. И, наверное, это не самое страшное.
Она спокойно допила чай и сказала:
— Значит, с квартирой решили. Остальное оформляй, когда будет время.
Сергей опустил взгляд, но выглядел так, будто только что потерял не жильё, а привычную роль в собственной семье.
Этой ночью Сергей так и не сомкнул глаз. Он то вставал, то садился обратно на край кровати, то бродил из комнаты в комнату, словно в поисках чего-то забытого. Квартира вдруг показалась чужой, слишком просторной, слишком тихой, как музей их прежней жизни.
Наташа легла в спальне, но за стеной он слышал, как она переворачивается, как вздыхает. Казалось, она тоже не спит, но не потому, что страдает, а просто всё осмысливает, принимает. Это спокойствие раздражало сильнее всего.
Сергей поймал себя на том, что ждёт: вот сейчас она не выдержит, выйдет, закричит, начнёт плакать, обвинять, умолять остаться. Тогда всё решится само собой, он сорвётся, возьмёт сумку и уйдёт, хлопнув дверью. Но из спальни не доносилось ни звука.
Он подошёл к шкафу, открыл дверцу. На верхней полке аккуратно сложенные его рубашки. На крючке висит куртка, рядом Наташин шарф. И вдруг нахлынуло: запах дома, привычный до боли: немного стирального порошка, немного кофе и той самой Наташиной туалетной воды, которой она пользовалась годами. Запах, в котором прошла вся их жизнь.
Вот уйду и всё. Даже этот запах останется здесь, без меня.
Он прошёл на кухню. В окне отражался его силуэт, сутулый, уставший, как будто постарел за один вечер. На столе стояла кружка, та самая, с трещиной на ручке, которую Наташа всё равно не выбрасывала. Он налил воды, отпил глоток. Горло пересохло.
Время тянулось невыносимо медленно. Стрелки часов застыли между тремя и четырьмя часами. Сергей сел на диван и уставился в темноту.
Что теперь? Ева ждёт, она рада. У неё в голосе всегда улыбка, легкость. Она другая, без бытовых мелочей, без вечных «надо», «успей», «заплати». С ней всё просто. Но почему же сейчас всё внутри будто вывернули наизнанку?
Он вспомнил тот вечер, когда впервые остался у Евы. Она лежала, прижимаясь к нему, говорила: «Ты заслуживаешь счастья, Серёж. С тобой не должны обращаться как с мебелью.» Тогда это казалось истиной. А теперь в слове «счастье» не было вкуса.
Ближе к рассвету он всё же собрал два чемодана. Наташа вышла в халате, молча. Волосы собраны, лицо спокойное, будто собирает не мужа, а племянника в дорогу.
— Помочь? — спросила она, видя, как он суетится, не может застегнуть молнию.
— Не надо… — пробормотал он.
— Да ладно. — Она подошла, ловко застегнула чемодан. — Всё, готово.
Сергей стоял, не зная, что сказать. Хотелось что-то вроде «прости», но слово застряло. Тогда он просто вздохнул.
— Спасибо, Наташ.
Она ответила с лёгкой улыбкой:
— Не за что.
В этот момент из комнаты вышла Анюта, уже одетая, с чашкой кофе.
— Уезжаешь? — спросила спокойно.
— Да.
— Ну, тогда… удачи. И счастья там, где ты его ищешь.
Она поставила чашку в раковину и, не дожидаясь ответа, пошла к двери.
— Я тебя до машины провожу.
Он хотел отказаться, но встретил её взгляд, твёрдый, взрослый.
Они шли молча. Воздух был холодный, утренний. Внизу во дворе стояла его машина.
— Пап, — сказала вдруг Анюта, — только, пожалуйста, не звони, если захочешь пожаловаться. Я больше не хочу быть посредником. Я люблю тебя, но не хочу снова слушать, как «там всё не так, как ты думал». Живи, раз выбрал ее.
Он посмотрел на дочь.
— Понял.
Она открыла багажник, помогла поставить чемоданы. Потом, неожиданно для самой себя, обняла его.
— Я не злюсь, правда. Просто… у меня всё внутри перевернулось. Но я справлюсь. И мама тоже.
— Спасибо, дочка, — прошептал он.
Она улыбнулась.
— Езжай.
Когда машина тронулась, Анюта махнула рукой, а потом просто стояла, глядя, как он исчезает за поворотом. Возвращаться домой не хотелось, в голове крутилась только одна мысль: всё-таки мама держится сильнее, чем я думала.
А в квартире Наташа мыла кружки. Ту самую с трещиной поставила обратно в сушилку. Пусть стоит. Может, не потому что жалко выбросить, а потому что она всё равно часть её жизни, какой бы ни была.
Она подошла к окну, отодвинула штору и посмотрела вниз. Машины уже не было. На душе было пусто и тихо, как после долгого дождя.
Ева удивилась, когда Сергей вошёл в её квартиру с двумя чемоданами. Она ожидала другого: эмоций, усталости, но не этой тишины, которая шла за ним, как холодный сквозняк.
Он молча поставил сумки у стены, снял куртку, сел на диван.
— Ну, всё? — осторожно спросила она, присаживаясь рядом. — Разобрались?
Сергей посмотрел на женщину с улыбкой.
— Всё. Наташа спокойно отпустила. Даже помогла собрать вещи.
— Вот как… — в голосе Евы прозвучало лёгкое недоумение. — Без слёз, без скандала?
— Без, — коротко ответил он.
Она прищурилась, будто что-то проверяла в его лице.
— Значит, не любила, — сказала тихо. — Раз отпустила вот так, без борьбы.
Он хотел возразить, но не стал. Ева выглядела довольной, и портить этот миг казалось неправильным.
Она вскочила, пошла к плите:
— Я приготовила ужин! Правда, почти всё из доставки, но зато вкусно. Ты, наверное, голодный после всех этих разборок.
Сергей смотрел, как она раскладывает еду в пластиковых контейнерах, быстро разливает по тарелкам. Вроде бы уютно, но… в этих движениях не было того привычного домашнего тепла, когда Наташа ставила на стол суп и машинально поправляла ложку возле его тарелки.
Он отогнал воспоминание и сел за стол.
— Вкусно, — сказал, не чувствуя вкуса.
Ева улыбнулась.
— Вот видишь, теперь всё будет по-другому. Мы начнём с чистого листа.
Он кивнул. Но внутри этот «чистый лист» был каким-то холодным, пустым.
Прошла неделя. Сергей пытался привыкнуть к Евиным утрам с косметичкой на кухонном столе, к пицце на ужин, к тому, что рубашки теперь гладить приходится самому, потому что «утюг скучное изобретение».
Он ловил себя на том, что скучает по запаху жареного лука, по старому покрывалу в спальне, по Анютиному смеху из комнаты.
Ева замечала его задумчивость.
— Серёж, ты как будто не здесь, — говорила она. — У тебя всё лицо «там».
— Просто устал, — отмахивался он.
Но усталость становилась всё гуще, как дым.
Иногда он ехал вечером в магазин, и, проезжая мимо старого двора, невольно смотрел в сторону их окна. Свет горел. И ему чудилось, что за столом сидят Наташа и Анюта, разговаривают, смеются. И от этого становилось так больно, что он торопливо отворачивался.
Ева, тем временем, всё чаще жаловалась:
— Мне тяжело одной всё делать, живот растёт, на работу уже не хочется. Ты бы мог нанять домработницу, раз уж тебе не до хозяйства.
Он молча доставал карту, переводил деньги. Всё, чтобы не спорить.
Но однажды утром, собираясь на работу, он не нашёл чистой рубашки. Ни одной. Все висели смятые на стуле.
— Ева, а можно хоть одну погладить? — спросил тихо.
— Ой, ну правда, — отмахнулась она. — Ты же взрослый человек. Не умеешь, научись. Я не твоя мама.
Он вздохнул, погладил рубашку сам впервые за много лет. И понял, как странно звучит её «не твоя мама». Ведь Наташа, может, и не гладила из желания угодить, просто делала, потому что любила. А тут… простое равнодушие, прикрытое фразой «я не обязана».
День за днём одно и то же. Ева всё чаще капризничала, всё больше требовала внимания, а Сергей всё чаще ловил себя на мысли, что возвращаться домой не хочется.
Иногда, по вечерам, он сидел на балконе с чашкой чая и думал о Наташе. Представлял, что она, как всегда, засыпает с книгой в руках. Представлял Анюту, смеющуюся над сериалом. Представлял запах кофе по утрам — и всё это казалось чем-то тёплым, живым, настоящим.
Но вернуться нельзя, — говорил он себе. — Совесть не позволит. Я же сам всё разрушил.
Ева вышла на балкон, положила руку ему на плечо.
— О чём думаешь?
— Да так, — ответил он. — О жизни.
— Ты какой-то странный стал. Словно не рад, что теперь мы вместе.
Он повернулся, посмотрел на неё.
— Просто привык к другому, наверное.
— Ну, забудь то другое, — сказала она, усмехнувшись. — У нас ведь теперь своя жизнь.
Он улыбнулся. Но в душе знал: своей жизни у него больше нет. Есть только обломки той старой, и новые, наспех сложенные, стены, которые не греют.
Когда Ева ушла спать, он ещё долго сидел на балконе, глядя в темноту.
Снег падал тихо, лениво. И вдруг ему показалось, что где-то далеко, в том доме, где он больше не живёт, Наташа тоже не спит. Может быть, пьёт чай, может, думает о нём, пусть не с любовью, а просто по привычке.
Он вздохнул, потер лицо ладонями.
Что ж, так бывает. Одни уходят, другие ждут, третьи делают вид, что ничего не случилось. А в итоге — никто не счастлив.
И ему вдруг захотелось просто исчезнуть, хоть на день, чтобы побыть там, где не нужно ничего объяснять. Он медленно закрыл глаза, чувствуя, как от усталости стынут пальцы.
Может, когда-нибудь Наташа и Анюта его простят.
Но он уже точно знал: сам себе он не простит никогда.