— Ты что, совсем рехнулась? Это твой брат!
— А он разве не твой лучший друг? Или дружба дружбой, а наследство в стороне?
Слова повисли в воздухе, острые и тяжелые, как ножевые клинки. Марина стояла в дверях гостиной, сжимая в руке распечатку электронной переписки, листы хрустели в ее сжатых пальцах. Всего минуту назад она включила его ноутбук, чтобы найти телефон врача, и наткнулась на открытый чат с Алексеем, ее младшим братом. Переписка, которая перевернула ее мир с ног на голову.
Егор сидел напротив, на своем привычном месте у камина, и его лицо, обычно такое спокойное и уверенное, исказилось гримасой паники. Он не отрицал. Он просто смотрел на нее, и в его глазах плескался ужас.
— Маришка... — начал он, и его голос сорвался.
— Не смей так меня называть! — выкрикнула она, и ее собственный голос прозвучал чужим, сиплым от надвигающихся слез. — Ты... ты... Два месяца? Два месяца ты знаешь, что у тебя... — она не могла выговорить страшное слово, — ...что у тебя опухоль. И скрывал это от меня. А ему рассказал? Ему первому?
Мысли неслись в голове у Марины с бешеной скоростью. Вот он, этот странный период последних месяцев. Эти вздохи. Эти «ой» и «ах», когда он садился или вставал. На вопрос «Что болит?» он отмахивался: «Ничего, ерунда, возраст». Она водила его по врачам, пичкала витаминами, массировала спину по вечерам, слушая его односложное «спасибо». А он... он болел не спиной. Он умирал от страха. И все это время он делился этим страхом не с ней, своей женой, а с Алексеем, ее братом, который был их частым гостем.
— Как ты мог? — прошептала она, подходя ближе. Бумага в ее руке дрожала. — Я твоя жена! Мы обещали друг другу и в болезни, и в здравии! А ты... ты украл у меня эти два месяца! Я могла бы быть с тобой, бороться, искать лучших врачей!
— Марина, прошу... — Егор попытался встать, но резко опустился в кресло, лицо его побелело от боли. Не притворной, а самой настоящей. — Я не хотел тебя пугать. Ты бы смотрела на меня как на умирающего. Я не смог бы вынести этой жалости в твоих глазах.
— Жалости? — она засмеялась, горько и истерично. — Ты думал, это про жалость? Это про доверие, Егор! А ты доверился ему! — она ткнула пальцем в сторону невидимого Алексея. — Ему, а не мне! И что вы там планировали? Он водил тебя по клиникам за моей спиной? Он знал все твои анализы? А я что? Я была слепой дурой, которая ноет про радикулит!
— Он... он помогал. С деньгами. Я не хотел тебя обременять...
— Какими деньгами? — Марина остолбенела. — Какими деньгами, Егор?! Мы все общее! Ты брал из нашего общего счета и отдавал моему брату, чтобы он... что? Оплачивал твое лечение? Ты сошел с ума!
Она увидела их — двух самых близких мужчин в ее жизни. Ее мужа, с которым она прожила десять лет. И ее брата, ради которого она в двадцать лет отказалась от личной жизни, чтобы поставить его на ноги. Они сидели на кухне, с серьезными лицами, шептались о «прогнозах» и «терапии», а она, дура, варила им кофе и думала, что они обсуждают рабочие проекты.
— И ты, и он... Вы оба... — она не могла подобрать слов. — Вы оба меня исключили. Вы создали свой маленький клуб по борьбе с болезнью, а я была всего лишь надоедливой женой, которую нужно оберегать от правды.
Она швырнула распечатку в Егора. Листы разлетелись по полу, как белые птицы.
— Я не знаю, кто ты сейчас. Тот человек, которого я любила, не поступил бы так подло.
Она развернулась и побежала наверх, в спальню, захлопнув дверь так, что по всему дому пошел треск. Она упала на кровать, в подушки, которые все еще хранили его запах, и рыдания, наконец, вырвались наружу. Это был не просто крик, это был вопль о предательстве. Он отгородил ее стеной, когда ей больше всего нужно было быть рядом. Он отдал свою боль и свой страх кому-то другому.
Егор остался сидеть в кресле, окаменевший. В ушах звенело. Он слышал ее рыдания сквозь потолок, и каждый звук был для него ударом хлыста. Он хотел как лучше. Он видел, как она изводилась из-за его простуд, как не спала ночами, когда у него болел зуб. А тут... опухоль. Возможный смертный приговор. Он не мог на это смотреть. Не мог видеть, как рушится ее мир. Алекс... Алекс был выходом. Мужчиной, который поймет его страх без лишних эмоций, поможет найти врача, даст денег в долг, не вовлекая Марину. Это была чудовищная ошибка. Он видел это сейчас, глядя на ее спину, уходящую от него.
— Что же я натворил, — прошептал он в тишину.
Он думал о Алексе. Молодом, решительном. Тот сразу сказал: «Надо говорить Марине». Но Егор умолял его молчать. «Еще немного, я сам все ей расскажу». Но этого «немного» растянулось на два месяца. Два месяца лжи. Два месяца, когда он отдалялся от нее, придумывая себе боли, лишь бы объяснить свою подавленность и частые отлучки в больницы.
Дверь в гостиную скрипнула. На пороге стоял Алексей, бледный, с помятым лицом.
— Я слышал крики. Она... она знает?
Егор лишь кивнул, не в силах вымолвить слово.
— Я же говорил тебе, Егор! Говорил, что так будет только хуже! — голос Алексея дрожал от гнева и отчаяния. — Она же моя сестра! Мне пришлось лгать ей каждый день, смотреть ей в глаза! Я чувствовал себя последним подлецом!
— А я думал, я ее защищаю, — глухо проговорил Егор.
— Защищал? Ты ее оскорбил! Ты решил, что она слабая и не справится? Да она сильнее нас обоих вместе взятых!
Марина стояла на лестнице, прислонившись к стене, и слушала этот диалог. Слезы текли по ее лицу, но теперь это были не только слезы обиды. Это были слезы прозрения. Они оба, эти два идиота, пытались ее «уберечь», и в итоге нанесли рану куда более глубокую, чем сама болезнь. Они украли у нее право быть рядом, право бороться вместе.
Она медленно спустилась вниз. Оба мужчины замолчали, увидев ее.
— Вот что мы сейчас сделаем, — сказала она тихо, но так, что в тишине прозвучало как удар хлыста. — Во-первых, Егор, ты немедленно идешь собирать все свои анализы, снимки, заключения. Все, что у тебя есть. Мы идем к врачу. Вместе. Во-вторых, — она перевела взгляд на брата, — ты, Алексей, возвращаешь все деньги, которые он тебе перевел. Каждую копейку. Они наши общие. А потом садишься и объясняешь мне, как ты, зная правду, мог смотреть, как я схожу с ума от его непонятного недуга.
Она подошла к Егору и посмотрела ему прямо в глаза, стиснув зубы.
— А ты... Ты будешь лечиться. И ты будешь делать это, глядя мне в глаза. Каждый день. Потому что я твоя жена. И если у тебя хватило духу скрывать от меня это, то найди теперь духу пройти через это со мной. Понял?
Егор смотрел на нее, на эту разгневанную, прекрасную, сильную женщину, и впервые за два месяца почувствовал не всепоглощающий страх, а слабый, тонкий лучик надежды. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
Скандал закончился. Начиналась борьба. И на этот раз — вместе.
— Понял, — наконец прошептал Егор, и в этом слове была капитуляция и облегчение.
Марина не ответила. Она развернулась и пошла на кухню, ее шаги отдавались в тишине гостиной. Она включила свет, и желтый электрический поток залил столешницу, на которой еще стояли две недопитые чашки утреннего кофе. Ее мир сузился до размеров этой кухни. До простых, понятных действий. Она наполнила чайник водой, поставила его на огонь. Руки дрожали. Все внутри кричало от боли, но в голове, поверх этого хаоса, выстраивался холодный, четкий план действий. Собирать анализы. Искать врачей. Звонить в клиники. Она была менеджером по проектам, и сейчас ее главным проектом становилось спасение мужа. Мужа-предателя. Мужа-лжеца. Но все равно – мужа.
Алексей стоял в дверном проеме, не решаясь войти.
— Марина... Сестренка...
— Не сейчас, Алексей, — она не обернулась, глядя на запотевающий чайник. — Ты сделал свой выбор. Теперь пожинаешь последствия. Деньги на мой счет. Завтра. Без обсуждений.
— Я хотел как лучше!
— Знаешь, — она наконец повернулась к нему, и в ее глазах он увидел не детскую сестренку, а взрослую, уставшую женщину, — именно этим меня и ранило больше всего. Что вы оба, такие умные, решили, что знаете, что для меня «лучше». Вы не дали мне выбора. Вы его украли.
Она взяла свой телефон и начала методично составлять список в заметках. «Онколог. Хирург. Анализы. Второе мнение. Страховая». Каждое слово было щитом от накатывающей паники.
Тем временем в гостиной Егор, опираясь на подлокотник, медленно поднялся с кресла. Острая боль в спине, которая weeks была удобной ширмой, теперь напомнила о себе с новой силой. Но это была хорошая боль. Настоящая. Она отвлекала от душевной агонии. Он подошел к разбросанным листам, поднял их. Его глаза скользнули по строчкам: «...проведение биопсии...», «...размером 2.3 см...», «...неясная этиология...». Он читал свои же диагнозы, но видел сейчас не медицинские термины, а боль в глазах Марины. Это было в тысячу раз страшнее.
— Она права, — тихо сказал Алексей, войдя в гостиную. — Мы с тобой поступили как последние эгоисты. Я... я не могу на нее смотреть.
— А ты думаешь, я могу? — Егор скомкал листок в кулаке. — Я два месяца смотрел, как она мучается, и притворялся, что это меня бесит ее чрезмерная опека. А на самом деле я просто ненавидел себя за эту ложь.
На кухне зазвонил телефон Марины. Она вздрогнула, посмотрела на экран. Свекровь. Сердце упало. Конечно. Егор, должно быть, рассказывал и своей матери. Еще один человек, который знал, пока она, жена, оставалась в неведении. Она сбросила вызов и отправила сообщение: «Егор плохо себя чувствует, перезвоню позже». Ей нужно было время. Время, чтобы собрать свою жизнь по кусочкам, прежде чем выносить сор из избы.
Прошла неделя. Семь самых долгих дней в их жизни. Дни были заполнены до отказа: визиты к врачам, МРТ, анализы, бесконечные очереди в коридорах клиник. Марина была собрана, эффективна, вела блокнот с вопросами врачу, сравнивала назначения. Но дома, за закрытой дверью ванной, она тихо рыдала, включив воду, чтобы никто не услышал. Она мыла лицо ледяной водой и возвращалась к Егору с тем же деловым выражением лица.
Они почти не разговаривали. Только по делу.
— Завтра к онкологу в восемь.
— Заплатил за анализы.
— Твоя мать звонила. Я сказала, что у тебя аврал на работе.
Егор кивал. Он пытался что-то сказать, заговорить, но слова застревали в горле. Он видел, как она худеет, как темнеют круги под ее глазами. Его молчаливая мука была ему наказанием.
Однажды ночью он проснулся от приступа боли. Он лежал, стиснув зубы, боясь пошевелиться, и слушал ее ровное дыхание. И вдруг понял, что оно неровное. Она не спала.
— Марина, — тихо выдохнул он в темноту.
— Что?
— Прости меня.
В тишине комнаты его слова прозвучали громко, как выстрел.
Она перевернулась на другой бок, спиной к нему.
— Я не могу тебя простить, Егор. Не сейчас. Сейчас мне нужно, чтобы ты выжил. Потом... потом я, может быть, научусь снова тебе доверять. А может быть, и нет.
Эта холодная, честная правда обожгла его сильнее, чем любая истерика. В ней не было надежды. В ней был лишь холодный расчет и долг.
Наступил день операции. Белый предоперационный коридор, пахнущий антисептиком и страхом. Марина сидела на жестком пластиковом стуле, глядя в одну точку. Алексей пришел, но стоял в стороне, не решаясь подойти.
Когда Егора на каталке повезли в операционную, он слабо улыбнулся ей и попытался найти ее руку.
— Я буду бороться, — сказал он.
— Ты обязан, — ответила она, и в ее голосе не дрогнул ни один мускул.
Дверь в операционную закрылась. Марина закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись. Все ее железное самообладание рухнуло в одно мгновение. Алексей подошел и молча обнял ее. Она не оттолкнула его. Она просто плакала, плакала о нем, о их сломанной семье, о страхе, о своей украденной возможности поддерживать его с самого начала.
— Он боялся потерять тебя, — тихо проговорил Алексей. — Он все твердил: «Она смотрит на меня как на героя. А я сдамся, и она разочаруется». Он боялся твоего разочарования больше, чем смерти.
— Дурак, — выдохнула Марина сквозь слезы. — Я же его люблю. Не героя. Его.
Операция прошла успешно. Опухоль оказалась доброкачественной. Слово «доброкачественная» прозвучало для них как божественная симфония. Когда Егора перевели в палату, он был бледен, но в его глазах снова был свет.
Марина сидела у его кровати, держа его за руку. Не потому, что простила. А потому, что это была ее рука, ее муж, ее жизнь, которую только что вернули с того света.
— Врач сказал, что прогноз хороший, — тихо сказала она.
— Марина... — его голос был слабым. — Я все понял. Лежа здесь, перед операцией... Я понял, что украл у нас не два месяца. Я украл у нас доверие. И я знаю, что его не вернуть за один день. Но я буду пытаться. Каждый день. Всю оставшуюся жизнь.
Она смотрела на него, и впервые за долгое время ее взгляд смягчился.
— Начинать придется с нуля, — сказала она. — С чистого листа. И без твоих вздохов, и без твоего «ой». Договорились?
— Договорились, — он улыбнулся, и это была первая по-настоящему счастливая улыбка за последние месяцы.
Они смотрели в окно палаты, где начинался новый день. Скандал, слезы и ругань остались позади. Впереди была долгая и трудная дорога к выздоровлению – не только физическому, но и душевному. Но теперь они шли по этой дороге вместе. И в этом был главный урок, стоивший им таких страшных потерь
Просим, дорогие наши читатели, напишите несколько слов автору в комментариях и нажмите ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить. Виктория будет вне себя от счастья и внимания! Можете скинуть небольшой ДОНАТ, нажав на кнопку внизу ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим сердечно!