Глину он всегда привозил сам. Не ту, что в брикетах, магазинную, мертвую. А свою. Живую.
Семён был гончаром, а Анна, жена его, — нет. Она просто жила рядом с его ремеслом. Она привыкла к запаху мокрой земли в доме, к пыли на подоконниках, к его рукам, вечно серым, въевшимся. Он говорил, что лучшая глина — речная. Та, что у старого, обвального берега. «У нее память есть, Анюта, — говорил он, разминая пласт, — она помнит рыбу, помнит корни, помнит утопленников. Из нее вещи с душой выходят».
Семёна не стало в апреле. Сердце. Упал прямо у гончарного круга, не успев доделать кувшин.
Прошло три месяца. Анна жила в доме, который стал музеем. Все вещи Семёна лежали на своих местах. Его одежда висела в шкафу. Его сапоги, комья грязи на которых так и не успели высохнуть, стояли у порога. И мастерская. Она стояла запертой. Анна боялась туда входить. Там было слишком тихо.
В тот вечер, в августе, она всё же вошла. Нужно было разобрать инструменты, отдать ученику Семёна.
Запах ударил сразу. Не пыль. Запах той самой речной глины. Он хранил ее в большом оцинкованном баке, накрытом мокрой мешковиной. Она подошла, откинула тряпку.
Глина была живой. Темной, маслянистой, холодной. Пахла рекой, тиной, глубоким омутом.
Анна не знала, зачем она это сделала. Руки сами потянулись. Она зачерпнула пригоршню. Глина была ледяной, почти обжигала. Она села на скамейку мужа и, сама не понимая, начала лепить.
Ее пальцы, не знавшие ремесла, делали то, что помнили глаза. Они лепили человека. Маленькую фигурку, «человечка», как лепят дети. Две ноги, две руки, голова. Она не пыталась сделать его похожим на Семёна. Она просто... лепила.
Закончив, она поставила фигурку на полку, среди старых, треснувших горшков Семёна. Фигурка была сантиметров двадцать ростом, нелепая, кривая.
Анна ушла, заперев мастерскую.
Ночью ей снился Семён. Он звал ее с реки, но голос был глухой, будто из-под воды.
Утром она пошла в мастерскую. Зачем-то.
Фигурка стояла на полке. Но она была... мокрой. Будто ее только что окунули в воду. Вокруг нее на полке растеклась маленькая лужица темной, илистой воды. [Изображение маленькой мокрой глиняной фигурки на полке]
Анна вытерла лужицу. Ей стало не по себе. Глина в доме должна сохнуть. Эта — не сохла.
На следующий день она снова вошла.
Лужица была больше. А фигурка... фигурка была выше. На полсантиметра. Но точно выше. И она стала... ровнее. Углы сгладились, будто кто-то невидимый прошелся по ней мокрыми пальцами.
Анна испугалась. Она схватила фигурку, чтобы выбросить. Но глина была такой холодной и тяжелой, что Анна выронила ее. Фигурка упала на земляной пол мастерской. Не разбилась. Просто глухо шлепнулась.
Анна выбежала, заперев дверь.
Через неделю она не могла больше терпеть. В доме начали происходить странные вещи. Из крана текла вода с привкусом тины. В углах комнат, где всегда было сухо, появилась влажная, темная плесень. И запах... Запах речной глины теперь был не только в мастерской. Он был по всему дому.
Она открыла дверь в мастерскую.
Фигурка... была ростом с пятилетнего ребенка.
Она сидела на полу, прислонившись к гончарному кругу Семёна. Она была все еще бесформенной, грубой, но уже не детской поделкой. Это было тело. [Изображение мутной, детского размера глиняной фигуры, сидящей в темной мастерской]
И оно было мокрым. С него стекало. На земляном полу образовалась целая лужа.
Анна закричала. Она хотела убежать, но увидела след. Мокрый, грязный след, который вел от бака с глиной... к фигуре.
Она сама брала глину. Она росла.
Анна выбежала из дома. Она не ночевала дома ту ночь. Она сидела у соседки, пила корвалол и говорила, что в доме завелись крысы.
Вернувшись утром, она поняла, что должна это прекратить. Она взяла лопату. Она разобьет эту тварь, вынесет по кускам и закопает.
Она распахнула дверь мастерской.
Фигура стояла.
Теперь она была ростом с человека. С Семёна.
Она стояла в дальнем, темном углу. Она была серой, мокрой, и от нее шел пар, как от речной воды ранним утром.
И у нее было... лицо.
Оно еще не застыло. Оно было размытым, текучим, будто вы смотрели на отражение в воде, по которой прошла рябь. Но черты... Скулы. Линия подбородка. Лоб.
Это было лицо Семёна.
— Сёма? — прошептала Анна, роняя лопату.
Глиняный Муж медленно, очень медленно, повернул голову. Послышался тихий, влажный хруст, будто глина терлась о глину.
Он не смотрел на нее. Он смотрел... на сапоги Семёна у порога.
Он сделал шаг.
Звук был не как от шага. Это был звук, с которым вытаскивают ногу из вязкого ила. Ш-шляп.
Он подошел к сапогам. Постоял над ними. Потом медленно, неуклюже, попытался всунуть в них свои мокрые, глиняные ноги.
Он учился. Он вспоминал. Он становился им.
Анна поняла. Глина с памятью. Речная глина, которая помнит все. Она взяла ее тоску, ее горе, ее воспоминания... и слепила из них это.
Глиняный Муж повернулся к ней. Лицо его стало четче. Это был Семён. Только... мокрый. И холодный.
Он протянул к ней руку. Неуклюже. Руку, с которой капала вода.
Он не был злым. Он не был живым. Он был... воплощением.
Он хотел вернуться. Он хотел, чтобы все было, как раньше. Он хотел, чтобы она перестала плакать.
Анна стояла, парализованная. Она не могла кричать. Она не могла дышать.
Он подошел к ней. Шляп. Шляп.
Он остановился в шаге от нее. Холод, исходящий от него, был как холод от погреба. Он пах рекой.
Он медленно поднял вторую руку. И... обнял ее.
Анна вскрикнула.
Это было все равно, что быть обнятой ледяной, мокрой землей. Глина хлюпала, прилипала к ее одежде, к ее коже. Он прижал ее к себе. Крепко. Так, как обнимал Семён, возвращаясь с работы.
Она замерла в его руках, чувствуя, как холод проникает в ее тело.
Она посмотрела на его лицо. Оно было совсем близко. Черты Семёна. Но глаза...
Глаза были просто двумя темными, глубокими дырами, полными илистой воды.
Он прижался своей мокрой глиняной щекой к ее щеке.
Он... утешал... ее.
Он вернулся. Как она и хотела. Муж из глины, рожденный из горя. И он никогда ее больше не отпустит.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #страшные рассказы #хтонь #фолк-хоррор