Всю ночь Вениамин Иванович ворочался, словно на крошках. В голову лезли темные неадекватные мысли, пару раз ему казалось, что в комнате усопший старший брат и покойница матушка, будто лето, за окнами корова мычит, лёгкий ветерок раздувает тюли, и матушка ласково так говорит брату Игорю:
- Что-это Вени долго нет? Зови к ужину, заждались
А Вениамин Иванович ворочается в кровати, вставать к ужину не хочет, но молочка- бы парного попробовал.
И вот так всю ночь: сквозь полудрему видит он себя вроде и в своей комнате на кровати, а вроде и в сенях материного дома двери хлопнули, харкается кто- то у порога, калоши снимает.
Под утро одолел, вроде, сон, да уж лучше бы и не надо: видит он себя в богатой комнате, на полу плитка узорчатая, всюду мебель резная, парча, позолота, и сидит, вроде, перед ним не то король какой французский, не то святой Патрик ( а почему он решил, что святой Патрик? Он и сам не знает. Но во сне прямо четко: то ли король, то ли святой Патрик. И больше даже Патрик ) на троне, руки положил на двух львов, что на подлокотниках, и говорит ему и не грозно, но и без симпатии:
-А ты шельмец.
Вениамин Иванович взгляд переводит с короля-Патрика на огромного мохнатого черного пса, ростом с человека, а тот сидит рядом с троном, глазками- буравчиками буравит черными и утвердительно лает басом, словно приговор выносит:
-Шельмец! Шельмец!
Святому Патрику этого показалось мало, и он встал, подошёл к сновидцу, и, высунув из огромного рукава сухую кисть с костяшками пальцев, уцепился Вениамину Ивановичу за щеку и потрепал, хитро так улыбаясь, но без сочувствия:
-Шельмец, шельмец ...
Сновидец проснулся. Утренние лучи пробирались сквозь неплотные шторы, на соседней кровати безмятежно храпела его супруга Ниночка. Или "стрый обрубок", как звал он ее последние 20 лет, ведь Вениамин Иванович с Ниночкой были в давней ссоре из- за измены, которую по недоглядению позволил обнаружить глава семейства своей жене в виде любовной переписки, недостаточно припрятанной.
- Целовал бы твои пухлые пальчики!- плакала тогда и ещё года три после этого Ниночка, припоминая фразы этого письма, адресованного некой Анечка,с которой Вениамин Иванович крутил роман ярко и безоглядно во время своей очередной командировки в какой- то очередной город.
Положиться на супруга никогда было нельзя. Лишь в первый год после свадьбы, может быть, с большой натяжкой, он не крутил головой по сторонам, лишь благосклонно принимая восхищённые взгляды барышень со всех сторон. Дальше- больше. Обладая привлекательной внешностью, будучи по молодости весельчаком и душей компании, а так же ценителем женской красоты, долго обет верности Вениамин Иванович вынести был не в состоянии. И, имея интрижки разной степени важности и длительности, на одной из них грубо прокололся, сохранив зачем- то изобличающую его переписку. Которая, как ружье в той пьесе, попала- таки в руки к наивной Ниночке.
Негодованию ее не было предела. Степень возмущения вероломным адюльтером поначалу была высока, и, нескоро утихая, давала мало шансов на примирение. Со временем все же преобразовалась в глухую стену презрительного равнодушия с оттенком брезгливости и редкими вспышками ненависти, во время которых было сказано немало ядовитых и колючих слов, а однажды даже вмазано тряпкой половой по лицу, что, в свою очередь, уже охладило желание вымаливать прощение и у провинившегося супруга. Устав ждать помилования, он смирился с таким положением дел и теперь уже беспрепятственно и без всякого зазрения совести, коей и в ранние годы не отличался, мог не ночевать дома, приходя к обеду на бровях, не собираясь никому в этом давать ни малейшего отчёта.
Так, лет в сорок рухнула относительная счастливая жизнь неведения с одной стороны и безнаказанности с другой супругов. Отношения из горяче- скандальных переросли во враждебно равнодушные, спали на койках по разным углам комнаты двухкомнатной квартиры, питались отдельно ( покупали продукты и клали на свои полки общего холодильника), практически не общались. Редко когда, перед гостями, заставляли себя бросить сухое:"Нина", "Веня". У каждого была своя жизнь, у Вениамина Ивановича весьма бурная ( за последние 15 лет он поменял трёх любовниц, не считая мимолётные измены на стороне и им), но в последние два года он, можно сказать, остепенился, осел, и навещал лишь одну верную подругу по имени Лидочка, благо дело нрава она была рассудительного, прекрасно готовила и привечала кавалера всякий раз с милой улыбкой, сочувственно выслушивая его проблемы и высоко, словно колокольчик, смеясь его шуткам, не всегда остроумным.
Вот и в этот раз: отсидев положенное время на работе, Вениамин Иванович отправился к ней, купив по пути копчёную рыбу и бутылочку трехзвездочного коньяка.
Лидочка открыла румяная, так как готовила в духовке пирожки, и, по-детски всплеснув руками перед лицом, мол: "Какое счастье! Кто пришел!"- побежала снова на кухню, ведь там не на шутку подгорали те самые пирожки с луком с яйцами. Вениамин Иванович был благодарен ей за ту атмосферу праздника своего присутствия, которую умело создавала влюбленная женщина. Она его не грузила, не требовала развода, как многие до нее, всегда была рада его видеть, и,глядя на ее милое щебетание, создавалось впечатление, что жила она очень легко и непринужденно, словно канареечка. На самом деле, конечно, это было не так: овдовев в тридцать лет, Лидочка мучилась с непутёвый сыном, который уже в свои тридцать не хотел работать, жил с матерью и периодически тянул из нее деньги на свои вредные привычки и, не смотря на тунеядство, желание хорошо выглядеть, модно одеваться и дарить подарки многочисленным "тёлкам", как он из звал, благо дело хотя бы не тащил в дом к матери.
Вениамин Иванович сидел на кухне, жевал пирожок с капустой, и, рассеянно вглядываясь в остановку напротив дома за окном, демонстративно тяжело и шумно вздохнул, показывая, что что- то его беспокоит.