Поезд мерно покачивался на стыках рельсов, убаюкивая своих ночных пассажиров. В плацкартном вагоне, на нижней боковой полке, устроилась юная девушка. Её имя было Мария, но все звали её Машей. Всего неделю назад ей исполнилось восемнадцать, и сейчас она мчалась сквозь ночь и тысячи километров, навстречу своей надежде. К бабушке Ане.
Только сейчас, когда все сложные пересадки остались позади и до цели оставалось всего несколько часов, её накрыл леденящий душу страх. Он подкрался тихо, как змея, и сжал сердце ледяными кольцами. А вдруг бабушки Анны уже нет? Вдруг она давно переехала? Или того хуже… Маша резко отвернулась от темного окна, в котором виделось лишь её собственное бледное отражение. Она судорожно сглотнула комок в горле. Тогда, когда она с криком выбегала из дома пьяной матери, она об этом не думала. Думала только о спасении.
---
2003 год. Город N.
Завтра Машеньке исполнится шесть лет. Она уже неделю ходила завороженная, прилипая носом к витрине «Детского мира», где на бархатной подушечке восседала королева всех кукол. У неё были огромные синие глаза с длинными ресницами и роскошные белокурые волосы, уложенные в сложную причёску с жемчужными бусинками. Девочка назвала её Анастасией.
— Мамочка, посмотри, какая красота! — шептала она, затаив дыхание.
— Красота, да не для нас, — отрезала мать, Виктория, с силой дёрнув дочь за руку. — Цена, как у целого телевизора! Ты вообще в курсе? Игры скоро кончатся, в школу пора собираться.
Вечером родители снова ругались на кухне. Громко, зло. Сквозь тонкую стенку доносились обрывки фраз: «денег нет», «кредит», «надо что-то решать». Машенька, прижавшись лбом к прохладной стене, тихо плакала в подушку. Её мир, и так не самый стабильный, трещал по швам.
Тёплые, чуть шершавые ладони легли на её вздрагивающие плечики.
—Не плачь, солнышко, — прошептал родной голос. — Всё наладится.
Бабушка Анна присела на край кровати, нежно гладя внучку по волосам. От неё пахло ванилью и домашним уютом.
На следующий день, вернувшись из садика, Машенька застыла на пороге. На столе в центре комнаты лежала огромная картонная коробка, перевязанная широким алым бантом.
— Развязывай, внучка, — улыбнулась бабушка, её глаза лучились добротой.
Пальцы девочки дрожали, развязывая тугой узел. Она скинула крышку, и сердце её на мгновение замерло, а затем забилось так, словно хотело выпрыгнуть из груди. На неё смотрели те самые бездонные синие глаза. Анастасия.
— Бабуля! — взвизгнула Маша, вцепляясь в бабушку в объятиях. — Спасибо! Спасибо!
Вечером грянул скандал. Виктория кричала, что свекровь сошла с ума, тратя последние деньги на глупые игрушки. Кричала на мужа, Александра, что он маменькин сынок и не может поставить на место свою расточительную мать. Но Машенька, засыпая, прижимала к себе Анастасию и была абсолютно, безоговорочно счастлива. В её мире снова воцарились покой и радость.
---
Смотря на мелькающие за окном тёмные силуэты деревьев, Мария невольно улыбнулась. Та детская радость, прорвавшись сквозь толщу лет, снова согрела её душу. Она вдруг с удивлением поняла, что страх отступил, растворился в тёплых волнах памяти. Конечно, бабушка Анна жива! Конечно, она всё там же, в том самом трёхэтажном доме на тихой улице в городе N, адрес которого Маша с угрозами и криками вырвала у матери.
---
Машенька нетерпеливо дёргала мать за руку, таща её к дому.
—Быстрее, мам, ну быстрее же! Бабушка сегодня кроватку для Насти будем делать! У каждой девочки должна быть своя кроватка!
Виктория шла, мрачнее тучи, больно сжимая тонкую ручку дочери.
—Отстань, Машка! Не до твоих кукол сейчас!
Они поднялись на третий этаж. Девочка вырвалась и, не доставая до звонка, забарабанила кулачком в дверь, обитую потёртым коричневым дерматином.
—Бабуля! Это я! Открывай!
Дверь отворилась, и её engulfed в тёплых, пахнущих ванилью объятиях.
—Ну что ты, как ураган, — засмеялась бабушка Анна. — Проходи, моя радость.
— Кроватку, бабуля, ты же обещала! — Маша потащила её в комнату.
Из большой картонной коробки они мастерили колыбель. Бабушка ловко сшила белоснежный матрасик, набив его ватой, который они вместе засовывали внутрь через прорезь. Получилось идеально. Маша бережно уложила Анастасию, укрыв её лоскутным одеяльцем, которое Анна сшила из обрезков ткани.
«Странно, — мысленно удивилась уже повзрослевшая Мария, глядя в ночное окно. — Я так ярко помню каждую деталь той куклы, каждый её наряд, каждый кусочек той коробки-кроватки… а вот лицо бабушки…»
Она напрягла память. Перед мысленным взором проплывали тёмные волосы, собранные в строгий узел большой деревянной заколкой. Помнились руки – ловкие, жилистые, с тонкими пальцами. На левой руке – простое золотое обручальное кольцо. А на среднем пальце правой – изящное колечко с небольшим, но ярким рубином. Оно приводило Машеньку в восторг.
— Бабуля, а можно я его померяю? — просила она каждую встречу.
— Вырастешь – твоим будет, — улыбалась Анна, снимая колечко и протягивая внучке. Оно было невероятно тяжелым и безнадёжно велико для детского пальчика, соскальзывая с него и падая на одеяло. Маша тогда так мечтала поскорее вырасти.
— Девушка, светает, я уже встаю, — голос попутчицы выдернул Марию из воспоминаний.
Та вздрогнула и, смущённо извинившись, ловко забралась на свою верхнюю полку.
---
Дверь в их квартиру была распахнута настежь. Внутри толпились незнакомые люди. Папа, Александр, лежал в гостиной на диване с закрытыми глазами, странно неподвижный и бледный. Мама и бабушка плакали. Рыдала и Машенька, не до конца понимая, что случилось, но ощущая всепоглощающую волну всеобщей боли.
После похорон в доме воцарилась ледяная тишина. Мать и бабушка почти не разговаривали. Маша не знала деталей, но в глубине своей детской души была уверена: в смерти отца виновата мама. Её вечные упрёки, её недовольство.
---
В коридоре стояли два огромных, потрёпанных чемодана. Они уезжали. Навсегда. Бабушка Анна плакала, прижимая к груди платок.
— Я буду приезжать! Часто-часто! — всхлипывала Маша, вцепившись в бабушкину кофту. Она не хотела уезжать, её разрывало на части.
Когда они с мамой уже переступили порог, бабушка вдруг ахнула:
—Вика, куклу! Забыли Настю!
Она бросилась в комнату и вынесла объёмный пакет. В нём, в своей коробке-кроватке, под самодельным одеяльцем мирно спала Анастасия. Рядом лежал другой пакетик – с целым гардеробом кукольных платьев.
— Куда мне эту твою куклу?! — зло рявкнула Виктория. — Места и так нет!
— Я сама понесу! — взмолилась Машенька, протягивая руки.
— Понесёшь пакет с едой! — мать грубо выхватила пакет с куклой и сунула дочери тяжёлую сумку с бутербродами и бутылкой молока. — Хватит ныть!
Рев Машки разорвал тишину подъезда.
—Не плачь, внученька, — голос бабушки дрожал, по её лицу катились слёзы. — Я тебе Настю по почте отправлю. Виктория, пришли адрес, я отошлю, клянусь!
Дверь с грохотом захлопнулась.
—Пришли адрес, Вика… — донёсся из-за двери приглушённый плач.
— Я приеду! Обязательно приеду! — закричала в ответ Маша, пока мать тащила её за руку вниз по лестнице.
---
Мария проснулась от того, что подушка под её щекой была мокрая от слёз. Вагон мирно посапывал в такт стуку колёс.
«Бабушка, — прошептала она в темноту. — Я уже близко».
Теперь-то она всё понимала. Бабушка Анна не прислала куклу не из-за жадности или равнодушия, как всю жизнь твердила мать. Она просто не знала куда. Виктория намеренно оборвала все связи, не оставив и клочка бумаги с новым адресом. А тогда, в детстве, Маша каждый день заглядывала в почтовый ящик и засыпала вопросами мать и другую бабушку, Галину: «Не приходила моя Настя?». А потом… потом в её сердце поселилась горькая, едкая обида. Обида на бабушку Анну, которая «обманула и пожалела» самую дорогую вещь на свете.
Мария осторожно спустилась с полки и вышла в тамвар. Плотно прикрыла за собой стеклянную дверь, достала сигарету. Пламя зажигалки осветило её влажные глаза. Покачиваясь в такт движению поезда, она перебирала в памяти последние одиннадцать лет. Они были такими тёмными, такими безрадостными, что давили на плечи невидимой тяжестью.
Баба Галина, мать Виктории, вызывала у маленькой Маши инстинктивную неприязнь. Её улыбки были слишком сладкими, объятия – показными. И она постоянно, за глаза и в глаза, ругала Викторию, которую девочка, несмотря ни на что, любила.
— Ненавижу, — прошипела Мария, затушив один окурок и тут же прикуривая следующий.
Баба Галина, пользуясь неразберихой девяностых, приторговывала самогоном, который тайком гнала по ночам. Сама пила мало, но постоянно «угощала» зятя, а после его смерти – и дочь. «Для настроения», — говорила она. Именно она подыскивала Виктории новых «женихов», учила её «правильно» жить. И Виктория, сломленная горем и чувством вины, потихоньку скатывалась в пропасть.
Когда Маша перешла в пятый класс, у бабы Галины случился инсульт. Она умерла. И это стало последней каплей. Виктория окончательно «слетела с катушек». Пьяные вечеринки, чужие мужчины, ночные крики. Дочь стала обузой. И её оформили в школу-интернат.
Вспоминать жизнь в интернате Мария не хотела. Это было время без света, без любви, без дома. Она ожесточилась, стала колючей, грубой, ей было плевать на всё и на всех. Изредка мать забирала её на выходные, но эти дни приносили лишь новую боль и разочарование.
Окончив интернат, ей пришлось вернуться к матери, которая к тому времени превратилась в законченную алкоголичку. Будущее виделось беспросветным туннелем без единого лучика света.
Но две недели назад всё изменилось. Ей приснилась бабушка Анна. Такая же ясная и реальная, как в детстве. Она сидела в своей комнате на краю кровати, а вокруг были разбросаны крошечные платья и кофточки.
— Машенька, посмотри, сколько я новых одёжек для Насти нашила, — грустно говорила она. — Что ж ты не приходишь поиграть?
— Я здесь, бабуля, я пришла! — радостно отвечала во сне Мария.
И они играли, как раньше. Укладывали куклу спать, а бабушка улыбалась своей беззубой улыбкой и что-то шила.
Утром Мария проснулась с комом слёз в горле. Ей хотелось плакать от непонятной боли, но в то же время на душе было светло и спокойно, будто она нашла что-то очень важное, что потеряла много лет назад.
Сны повторялись каждую ночь. А на пятое утро она проснулась и зарыдала. Громко, безутешно, всеми слезами, что копились годами.
«Если человек снится, значит, он о тебе сильно думает и зовёт к себе», — вспомнились ей слова подруг по интернату.
Именно тогда в ней созрело твёрдое, как сталь, решение. Она должна ехать. Должна найти бабушку. Потому что больше надеяться было не на кого.
Угрожая разбить все бутыли с проклятым самогоном, она вырвала у пьяной, плачущей матери клочок бумаги с заветным адресом и горькую правду.
— Это я виновата, дочка! Я! — всхлипывала Виктория. — Это я толкала твоего отца на те дела… Все так тогда жили… А потом… не смогла я смотреть в глаза его матери… Не прислала адрес… Прости меня…
— Ненавижу тебя! — закричала в ответ Мария, и этот крик шёл из самой глубины её израненной души.
И вот теперь она ехала в этом поезде. И страх снова поднимался с дна души, холодный и липкий. Чем ближе была цель, тем невыносимее становилась боязнь разочарования.
---
Поезд с грохотом и последним вздохом замер у перрона. Мария вышла на незнакомую платформу. Город был чужим. Денег на такси почти не осталось, и она, расспросив людей, побрела к автобусной остановке.
Вот и он. Тот самый трёхэтажный дом из детства. Он показался ей меньше и старее. Сердце бешено колотилось, когда она поднималась по лестнице на третий этаж. Ноги стали ватными, в висках стучало. И вот она перед дверью. Той самой, обитой коричневым дерматином, с металлической ручкой-скобой, на которую нужно было нажимать большим пальцем.
Дрожащей рукой Мария нажала на кнопку звонка. Тишина. Ещё раз. Снова ни звука.
«Всё. Конец. Никого нет», — пронеслось в голове, и мир поплыл перед глазами.
Отчаявшись, она инстинктивно нажала на ручку. Замок с тихим щелчком поддался, и дверь отворилась.
— Кто-нибудь дома? — сорвавшимся шёпотом крикнула Мария, заходя в тёмную прихожую.
— Маша? Ты? — донёсся из глубины квартиры слабый, старческий голос.
Сердце ёкнуло. Она пошла на звук.
В небольшой комнате, на старой деревянной кровати лежала маленькая, иссохшая старушка. Рядом на табуретке стояли пузырьки с лекарствами, чашка с недопитым чаем.
— Вы кто? Новая сиделка? — спросила старушка, с трудом поворачивая голову.
Мария замерла. Она не помнила черт бабушкиного лица, но её внутренний детский радар, её душа кричали, что это не тот образ. Не та сильная, ладная женщина из её воспоминаний.
Вдруг старушка замерла. Её глаза расширились, в них мелькнула искра невероятного, жгучего узнавания. По морщинистым щекам покатились тихие слёзы.
— Машенька… — прошептала она так тихо, что это было похоже на шелест листьев. — Ты… приехала…
— Бабушка! — Мария рухнула на колени возле кровати, схватила те самые, знакомые, исхудалые руки и прижала их к своему мокрому от слёз лицу. — Бабуля! Я нашла тебя!
— А я тут приболела немного… уж думала, не дождусь… — бабушка Анна гладила её по волосам своей дрожащей рукой. — Я всё ждала… Всё ждала тебя, девочка моя… Посмотри, сколько я платьев нашей Насте нашить успела… А ты… какая большая… В куклы играть не будешь…
Мария подняла голову и увидела её. Напротив, на аккуратно застеленной детской кроватке, сидела, прислонившись к подушке, Анастасия. Её синие глаза по-прежнему смотрели прямо в душу, а на ней было новое, незнакомое платье.
— Буду, бабуля, — разрыдалась Мария, прижимаясь к коленям старушки. — Буду обязательно…
---
Прошло десять лет.
Мария стала великолепным кондитером. Её руки, когда-то дрожавшие от страха, теперь создавали изящные торты и воздушные пирожные в уютной частной пекарне «Сладкая Анна». Она вышла замуж за хорошего человека, врача Сергея, который лечил её бабушку. Родила девочку, которую без колебаний назвали Аннушкой, в честь прабабушки.
Бабушка Анна, получив так необходимое ей лечение и, главное, заботу и любовь, пошла на поправку. Она даже поправилась, и в её глазах снова загорелся тот самый, знакомый Маше с детства, огонёк.
Сейчас она сидит в своём любимом кресле и с нежностью наблюдает, как её трёхлетняя правнучка Аня укладывает спать ту самую куклу Анастасию, облачая её в одно из бесчисленных платьев, сшитых за долгие годы ожидания.
— Баба Аня, Настя хочет спать в розовом! — заявляет девочка.
— Тогда розовое и наденем, моя радость, — улыбается старушка. Шить она уже не может, но за то время, что Мария жила без неё, она успела создать целую коллекцию нарядов. Их хватит ещё не на одно поколение кукол.
Мария стоит на пороге, опираясь на косяк, и смотрит на них. На их трёх поколений, соединённых одной куклой, одной любовью и одним забытым, но теперь исполненным обещанием. В её сердце больше нет места ненависти, есть только тихая, светлая грусть и бесконечная благодарность за этот второй шанс. За то, что она успела. За то, что её дождались.
А ведь могло бы и не случиться этого чуда... Как вы думаете, часто ли такие простые, детские воспоминания способны изменить всю нашу взрослую, такую сложную жизнь?