— Ты же помнишь, как мы тогда пытались развести костёр под ливнем? — я откинулась на спинку стула, глядя на Свету, которая сидела напротив, скрючившись над чашкой, словно над грелкой.
Она дёрнулась, когда мимо прошёл официант, чуть не задев её стул. Посмотрела на меня рассеянно, будто не сразу вспомнила, о чём речь.
— Ах да... костёр, — натянуто улыбнулась она. — Это было смешно.
Смешно? Мы тогда хохотали так, что падали на мокрую землю, щепки шипели и коптили, а спички кончились после третьей попытки.
Света выглядела так, будто сошла с глянцевой обложки. Идеальная укладка волосок к волоску, безупречный макияж, маникюр с французским дизайном, белоснежная блузка без единой складочки. Даже джинсы на ней смотрелись так, словно их только что достали из магазина. Два года назад она была другой — растрёпанной, шумной, могла прийти на встречу в кедах и с хвостиком набок.
— Слушай, а давай куда-нибудь рванём на выходных? — предложила я. — Как раньше. Просто так, без планов.
Света замерла с чашкой на полпути ко рту. Вздрогнула опять, когда в кафе громко засмеялась компания студентов у соседнего столика.
— Нет-нет, не могу. У меня... у нас с Ромой много дел. Ремонт планируем. Нужно выбрать плитку для ванной.
— Плитку, — повторила я. — В пятницу вечером.
— Да, ну... мы хотим всё сделать правильно, — она нервно поправила уже идеально лежащий воротник блузки. — Рома говорит, нельзя затягивать с такими вещами.
Рома. Её муж. Я видела его всего дважды — высокий, подтянутый, с зализанными волосами и улыбкой менеджера среднего звена, который уверен в своей значимости. Говорил красиво, складно, но что-то в нём меня напрягало. Возможно, то, как он постоянно одёргивал Свету: "Светлана, не горбись", "Светлана, салфетку возьми", "Светлана, поправь причёску".
Я заказала ещё кофе. Света отказалась, сказала, что ей уже достаточно, хотя выпила от силы половину чашки. Мы проговорили ещё минут двадцать — вернее, говорила я, а она кивала, изредка вставляя дежурные фразы. Потом вскочила, посмотрев на часы.
— Мне пора! Рома ждёт к шести, а я ещё не купила продукты на ужин.
— Так только четыре.
— Да, но нужно успеть всё подготовить. До встречи!
Она выскочила из кафе так быстро, будто её кто-то гнал. Я допила свой кофе, расплатилась и только тогда увидела ее телефон.
Я села в своё авто и вбила в навигатор адрес. Света с Ромой жили в квартире, которую ей подарили родители на свадьбу — двушка в новостройке, район приличный.
Припарковалась, поднялась на седьмой этаж. Дверь открыла сама Света, и я поразилась, как быстро она успела переодеться — на ней были домашние брюки и футболка, но выглядели они так, словно их только что отутюжили. Волосы убраны в такой же безупречный хвост.
— Ой, спасибо тебе большое, — в её голосе проскользнуло облегчение.
— Можно зайду?
Она замялась, но отступила в сторону.
Квартира была... стерильной. Не просто чистой — стерильной. Ни пылинки, ни пятнышка на зеркале в прихожей, ни одного постороннего запаха. Даже пахло не жильём, а каким-то отбеливателем и освежителем воздуха. В гостиной на журнальном столике лежали журналы, сложенные стопкой с идеальными углами. Диванные подушки — все одинаково взбитые, расставленные словно по линейке.
— У тебя тут как в музее, — сказала я, оглядываясь. — Красиво, конечно, но... ты не устаёшь?
— От чего устаёшь? — она снова дёрнулась, когда за стеной хлопнула дверь. — Просто порядок люблю.
— Света, — я подошла ближе, — что с тобой? Ты вся на нервах. Мы же дружим сто лет, я вижу, что что-то не так.
— Всё нормально! — она отшагнула назад, будто я хотела её ударить. — Всё хорошо, просто устала немного. Работа, дом... знаешь, как бывает.
Я посмотрела на неё внимательнее. Под глазами залегли тени, которые она старательно замазывала тональным кремом. Руки дрожали, когда она поправляла хвост, хотя он и так лежал идеально.
— Может, пойдём посидим? Поболтаем по-нормальному?
— Нет-нет, мне нужно... мне нужно ужин готовить, — она уже теснила меня к выходу. — Извини, правда некогда.
Дверь закрылась за мной так быстро, что я даже толком попрощаться не успела.
Я поехала к Кате — нашей общей подруге, третьей из нашего школьного трио. Катька жила в старой пятиэтажке на другом конце города, работала дизайнером, растила двух котов и питалась пиццей из коробок. Полная противоположность тому, во что превратилась Света.
— Слушай, что-то со Светкой не то, — сказала я, сидя на её диване, заваленном эскизами и кошачьей шерстью. — Она как зомби. Красивая, но зомби.
Катя нахмурилась, отодвинув ноутбук.
— Я тоже заметила. Звонила ей месяц назад — она трубку не брала. Потом сбросила сообщение: "Извини, неудобно".
— Мне кажется, дело в этом... Роме.
— Точно в нём. Я его с первого взгляда не переварила. Знаешь, есть такой типаж — всё про контроль. Они не бьют, не орут даже, но медленно вытесняют из человека всё живое.
Мы сидели и думали, что делать. Нельзя же просто так вломиться в чужую жизнь и заявить: "Твой муж — тиран". Во-первых, пошлёт. Во-вторых, ещё больше замкнётся.
— Нужно её вытащить, — сказала Катя. — Хотя бы на один разговор. Нормальный, без этих её "всё хорошо".
— А как?
— Придумаем.
На следующий день мы пригласили Свету в парк. Написали в общий чат, мол, давайте как в старые времена, посидим на лавочке, мороженое купим. Она долго не отвечала, потом написала: "Не знаю, у меня дела".
"Светка, ну час времени найди. Мы тебя сто лет не видели нормально", — настаивала Катя.
"Ладно. Но ненадолго".
Мы встретились у главного входа в парк. Света пришла за десять минут до назначенного времени, и я поняла — она боится опоздать. Боится даже на минуту.
Сели на нашу старую лавочку, где когда-то зубрили стихи перед экзаменами, делились первыми влюблённостями и мечтали о будущем. Катя купила три рожка с шоколадным мороженым, протянула один Свете.
— Нет, спасибо, я не хочу.
— Брось, ты раньше могла съесть три штуки за раз!
— Я слежу за фигурой.
— Света, — я взяла её за руку, — хватит. Что происходит?
Она молчала, глядя куда-то в сторону. Катя положила руку ей на плечо.
— Подруга, ну давай. Мы же рядом. Всегда были.
И Свету прорвало. Сначала тихо, сбивчиво, потом всё громче и отчётливее. Она рассказывала, как Рома с первых месяцев их брака начал "помогать ей становиться лучше". Сначала мелочи: поправь причёску, не сутулься, улыбайся приветливее. Потом больше: ты не так готовишь, не так убираешь, не так складываешь полотенца. Он не кричал, не оскорблял — просто терпеливо объяснял, что она делает неправильно, что должна исправить.
— Он говорит, что любит меня, но хочет, чтобы я была идеальной, — голос Светы дрожал. — Что мужчина должен гордиться женой. А я... я стараюсь, правда. Но мне кажется, что я всё равно всё делаю не так. Я боюсь домой возвращаться, потому что он обязательно найдёт, к чему придраться. То зеркало не так протёрто, то ужин пересолен, то я не той губной помадой накрасилась.
Она говорила про то, как проверяет каждую поверхность в квартире по десять раз, чтобы не было пыли. Как взвешивает продукты до грамма, когда готовит. Как не может расслабиться даже ночью, потому что Рома может проснуться и заметить, что её волосы лежат не так на подушке.
— А ещё он контролирует мой телефон, — прошептала она. — Читает переписки. Говорит, что у нас не должно быть секретов. Я даже с вами не могла нормально общаться, потому что он потом спрашивает: зачем ты им жаловалась? Что ты обсуждала? Почему не сказала, что идёшь?
Катя обняла её, и Света расплакалась — некрасиво, всхлипывая, размазывая тушь по щекам. И в этом плаче было больше жизни, чем за всё наше предыдущее общение.
— Я не знаю, что делать, — всхлипывала она. — Это же моя квартира, подарок от родителей. Но он говорит, что мы — семья, что всё наше. И если я уйду, значит, я предательница, которая бросает близкого человека из-за ерунды.
— Это не ерунда, — твёрдо сказала я. — Это насилие. Психологическое насилие.
— Но он же не бьёт меня.
— Света, насилие — это не только синяки, — Катя смотрела на неё серьёзно. — Это когда тебя лишают свободы, контролируют каждый шаг, заставляют чувствовать себя неполноценной. И то, что он делает — классика манипулятора.
Мы просидели в парке больше двух часов. Потом Света вытерла глаза, распухшие от слёз, посмотрела на часы и побледнела.
— Мне пора. Он звонил уже три раза.
— Света, останься у меня, — предложила Катя. — Или у Иры. Хоть на пару дней.
— Нет-нет, я не могу. Он... он разозлится.
Она ушла, и мы с Катей остались сидеть на лавочке, чувствуя себя беспомощными.
Через неделю Света написала в наш общий чат: "Девочки, помогите. Пожалуйста".
Мы приехали к ней через двадцать минут. Рома был на работе. Света открыла дверь с заплаканными глазами, без макияжа, в мятой футболке.
— Я не могу больше, — выдохнула она. — Я просто не могу.
Мы вошли, и я увидела на её руке синяк.
— Он... — Света проследила за моим взглядом. — Вчера схватил за запястье, когда я уронила тарелку. Просто сжал. Сказал, что я неуклюжая.
— Всё, — я посмотрела на Катю. — Хватит.
— Света, — Катя говорила медленно, чётко, — помнишь наш последний поход? Когда нам было по восемнадцать, мы три дня жили в палатке, купались в ледяном озере и ели сгоревшую картошку?
— Конечно, помню, — Света слабо улыбнулась. — Я думала, мы умрём от голода или простуды, но это было так... свободно.
— Поехали снова.
— Что? Куда?
— В поход. На три дня. Сегодня. Прямо сейчас.
— Но я не могу! У меня... мне нужно приготовить ужин, завтра прийти химчистку занести, послезавтра...
— Света, — я взяла её за плечи, — тебе не нужно ничего. Ты свободный человек. Это твоя жизнь. Твоя квартира. Твоё тело. Твои решения.
— Поехали, — повторила Катя. — Мы уже всё подготовили. Палатка, спальники, еда. Нужна только ты.
— Но Рома...
— Рома взрослый мужик. Справится.
Я видела, как в её глазах борются страх и желание. Наконец она медленно кивнула.
— Хорошо. Поехали.
Мы собрали её рюкзак за десять минут. Она оставила Роме записку на столе: "Уехала на три дня с подругами. Вернусь в воскресенье". Коротко. Без извинений, без объяснений.
По дороге она раз двадцать хотела развернуться. Её телефон разрывался от звонков. Потом от сообщений. Я выхватила у неё мобильник и выключила.
— Три дня без связи. Как раньше.
Мы приехали на наше старое место — небольшую поляну у озера, куда раньше ездили каждое лето. Поставили палатку, развели костёр, сварили походную кашу.
Первый день был для Светы адом. Она не могла расслабиться, постоянно одёргивала одежду, пыталась причесаться веткой, когда поняла, что забыла расчёску. Морщилась от запаха дыма, который въедался в волосы. Пыталась помыть руки после каждого прикосновения к земле.
— Света, отпусти, — говорила Катя, когда та в десятый раз попыталась очистить кроссовки от грязи. — Тут никого не волнует, как ты выглядишь.
— Но я же грязная!
— И что? Мы все грязные. Мы в походе.
На второй день пошёл дождь. Мы сидели в палатке, слушали, как капли барабанят по тенту, пили чай из термоса и играли в карты. Света вдруг рассмеялась — впервые за всё это время нормально, от души.
— Знаете, это странно, но мне хорошо, — призналась она. — Да, я воняю, не мылась два дня, мои волосы — катастрофа, одежда грязная, ногти сломаны. Но мне хорошо.
— Потому что ты живая, — сказала я. — А не кукла Барби на полке.
— Потому что здесь тебя никто не оценивает, — добавила Катя. — Здесь ты просто Света. Наша Светка.
На третий день мы купались в озере, хотя вода была ледяной. Визжали, брызгались, хохотали. Потом сидели у костра, укутавшись в пледы, ели печёную картошку прямо руками, не заботясь о том, что пальцы в золе.
— Девочки, — Света смотрела на огонь, — я не хочу возвращаться.
— Не в поход, а к нему?
— Да. К нему. В ту жизнь. В ту квартиру-клинику, где я боюсь дышать.
— Тогда не возвращайся.
Она молчала долго, потом кивнула.
— Хорошо.
Мы вернулись в воскресенье вечером. Я не могла узнать Свету: растрёпанные волосы, испачканная одежда, пахнущая дымом, загорелый нос, ободранные коленки. И глаза — живые, горящие. Она была похожа на ту девчонку, с которой мы когда-то сбегали с уроков и строили планы на будущее.
Мы подвезли её к дому. Света попросила подождать внизу.
— Просто... на всякий случай.
Она поднялась. Через пятнадцать минут дверь подъезда распахнулась, и оттуда выскочил Рома с сумкой в руках. Лицо красное, взъерошенный. Прошёл мимо нашей машины, даже не заметив нас, сел в свою и уехал с визгом шин.
Я посмотрела на Катю.
— Кажется, всё.
Мы поднялись к Свете. Она сидела на полу в прихожей, прислонившись спиной к стене. Плакала. Но эти слёзы были другими — не от отчаяния, а от облегчения.
— Я выгнала его, — прохрипела она. — Сказала, чтобы забирал свои вещи и съезжал. Квартира моя, жизнь моя. Он начал орать, что я сошла с ума, что превратилась в грязнулю, в неряху, что ни один нормальный мужчина меня не захочет. А я... я просто засмеялась. И сказала: "Мне плевать. Мне нравится вонять костром".
Мы присели рядом. Катя обняла Свету за плечи.
— Тебе будет трудно. Он не отстанет сразу. Будет звонить, писать, может, даже родителей подключит.
— Знаю. Но я справлюсь. Правда?
— Справишься, — подтвердила я. — А мы рядом.
Мы сидели на полу в прихожей, грязные, уставшие, и смеялись. Потому что Света вернулась. Не совсем та, что была, — лучше. Сильнее.
— Слушайте, — она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, — а может, в следующем месяце снова куда-нибудь рванём? Только теперь дней на пять?
— Давай, — кивнула Катя.
— И обязательно под дождь попадём, — добавила я. — Для полного счастья.
Света рассмеялась — громко, раскатисто, так, что в соседней квартире, наверное, слышали.
И я поняла: всё будет хорошо. Не сразу, не завтра. Но будет.