— Ты с ума сошел? Скажи мне, что это шутка. Просто дурацкая, несмешная шутка.
Галина стояла посреди кухни, сжимая в руках мокрое полотенце так, что побелели костяшки. За окном давила ноябрьская серость — четыре часа дня, а уже хоть глаз выколи. По стеклу размазывало мокрый снег, превращая уютный двор в грязное месиво.
Борис даже не обернулся. Он сидел за столом, спиной к ней, и методично, с раздражающим хрустом, ломал сухарь в тарелку с гороховым супом.
— Я всё сказал, Галь. Документы у нотариуса уже оформлены. Дарственная подписана. В субботу, на юбилее, вручу папку.
— Это наш дом! — голос Галины сорвался на визг. — Наш! Я там каждый куст смородины своими руками сажала! Я шторы выбирала три месяца! Мы строили его пять лет, Боря! Пять лет мы не ездили на море, мы экономили на всем!
Борис наконец повернулся. Лицо серое, усталое, под глазами мешки — будто он не спал неделю. Но взгляд тяжелый, как бетонная плита.
— Дом я маме подарил на юбилей! Твоё мнение меня не интересует! — отрезал он. — Разговор окончен.
Ложка звякнула о край тарелки. Звук прозвучал как выстрел. Борис встал, отодвинул стул с противным скрипом по линолеуму и вышел из кухни, даже не доев.
Галина опустилась на табуретку. Ноги стали ватными. В груди пекло, будто она проглотила горячий уголь.
Антонине Петровне — семьдесят. Свекровь, женщина-кремень, женщина-танк. Всю жизнь она считала, что Галина «не пара» её Бореньке. То суп недосолен, то рубашки плохо выглажены. И вот теперь — такой подарок. Царский. За счет Галиной жизни, за счет её несбывшихся надежд на спокойную старость у камина.
«Он меня ненавидит, — пронеслось в голове. — Он просто хотел сделать мне больно».
Она посмотрела в окно. Слякоть. Черные ветки тополя бились в стекло, как пальцы нищего. На батарее сохли Борины шерстяные носки, пахло сыростью и пригоревшим луком. Жизнь, казалось, треснула по шву, как старая наволочка.
***
Всю неделю до юбилея они жили как соседи в коммуналке. Борис приходил поздно, ел молча, спал, отвернувшись к стене. Галина не плакала — слезы высохли, осталась только холодная, злая решимость.
Она решила: после банкета подаст на развод. Делить, правда, особо нечего — квартира досталась Борису от бабушки, а дом... Дом теперь уплыл к «маме». Но жить с предателем она не сможет.
В четверг позвонил Витька, сын от первого брака.
— Мам, привет. Ну что, как там? — голос у сына был какой-то дерганый, сиплый.
— Нормально, Витюш. Работаем.
— Слушай... а Борис Сергеич правда дом баб Тоне отписывает?
— Откуда ты знаешь? — Галина напряглась.
— Да так... Слышал звон. Мам, это же бред. Это же актив! Это же деньги! Вы что, с ума посходили? Его продать можно, сейчас загородка в цене! У меня тут... тема есть одна. Бизнес. Верняк. Мне бы старт...
— Витя, прекрати, — устало сказала Галина. — Нет больше дома. Забудь.
— Ну ты и терпила, мать! — сын бросил трубку.
Галина поморщилась. Витька всегда был резким, но в последнее время сам не свой. Кредитов набрал, бегает от кого-то, всё «темы» ищет. Она тайком от мужа сувала ему деньги — то пять тысяч, то десять. Борис ругался: «Не корми трутня, пусть работать идет». А ей жалко. Кровиночка же.
***
Суббота выдалась промозглой. Гололед сковал город панцирем. Пока дошли от такси до ресторана, Галина чуть дважды не упала — сапоги скользили, Борис даже не подал руки. Шел впереди, сутулясь в своем старом пальто, прижимая к груди красную папку с документами.
В зале ресторана было душно и пахло дорогими духами вперемешку с запахом салатов. Родня гудела. Антонина Петровна восседала во главе стола, как императрица в лиловом бархате. Губы поджаты, взгляд цепкий, сканирующий.
— Галечка, ты поправилась, что ли? — вместо приветствия бросила свекровь. — Или платье такое неудачное?
Галина проглотила колкость.
— И вам здоровья, Антонина Петровна. С юбилеем.
Начались тосты. Банальные стихи с открыток, пожелания долгих лет. Все ждали главного. Борис встал. В зале стало тихо, только звякнула чья-то вилка.
— Мама, — голос мужа звучал глухо. — Мы с Галей посоветовались... — он даже не взглянул на жену. — И решили. Спасибо тебе за всё. Вот. Дом теперь твой. Живи, сажай цветы, дыши воздухом.
Он положил папку перед матерью.
Гости ахнули. Кто-то захлопал. Антонина Петровна медленно открыла папку, провела пальцем по гербовой печати. Её лицо не дрогнуло. Ни улыбки, ни слез умиления.
— Дарственная? — сухо спросила она.
— Да. Без права отзыва.
Свекровь закрыла папку и положила на нее тяжелую ладонь с крупными перстнями.
— Ну, спасибо, сын. Удружил.
Галина сидела, опустив глаза в тарелку с жульеном. Ей хотелось исчезнуть. Она чувствовала себя мебелью, которую переставляют без спроса.
В разгар веселья, когда баянист растягивал меха, а тетки пошли в пляс, к Галине подсел двоюродный брат Бориса, Коля. Он работал в полиции, был уже немного навеселе.
— Ну, Борька дает, — хмыкнул Коля, наливая себе водки. — Стратег, блин.
— Сволочь он, а не стратег, — прошипела Галина.
— Ты чего, Галь? Не в курсе? — Коля удивленно поднял брови. — А, ну да... Он же молчун.
— О чем не в курсе?
— О Витьке твоем. О сыночке.
Сердце Галины пропустило удар.
— Что с Витей?
— Да вляпался парень. Конкретно. Игроман он у тебя, Галя. Ставки, казино онлайн. Задолжал серьезным людям. Очень серьезным. Там счетчик тикает не по дням, а по часам.
Галина похолодела.
— И что? Причем тут дом?
— Притом. Витька неделю назад на Бориса выходил. Требовал дом продать, долги закрыть. Угрожал даже. А Борис его послал.
— Я не верю... Витя не мог...
— Мог. Я пробивал его по базам. Там долгов — как раз на стоимость вашего коттеджа. И знаешь, что самое паскудное? Витька уже расписку написал этим упырям, что, мол, уговорит мать дом продать. Ты бы уговорилась, Галь. Ты же мягкая. Ты бы ради сыночки всё отдала, на улице бы остались оба под старость лет.
Галина замерла. В ушах шумело. Она вспомнила дерганый голос сына: «Это же актив!». Вспомнила, как пропадали деньги из шкатулки. Как Борис в последнее время мрачнел, глядя в телефон.
— Борис понял, что ты не выдержишь, — продолжал Коля, жуя огурец. — Если бы дом на тебе был или на нем — Витька бы вас дожал. Или выманил, или запугал. А теперь всё. Дом — мамин. А Антонина Петровна... ты же её знаешь. У неё снега зимой не выпросишь. Она скорее Витьку лопатой перетянет, чем кирпич отдаст. Борис актив спрятал. В бункер. Понимаешь?
Галина посмотрела через стол. Борис сидел рядом с матерью. Старый, уставший, в дешевом костюме, который ему жал в плечах. Он не пил. Он смотрел в одну точку, пока мать что-то ему выговаривала на ухо.
— Твоё мнение меня не интересует... — эхом отозвалось в памяти.
Он не хотел её пугать. Не хотел говорить, что её сын — законченный наркоман или игроман, готовый пустить родителей по миру. Он взял удар на себя. Стал тираном в её глазах, лишь бы спасти крышу над головой.
Галина встала. Ноги дрожали, но уже не от обиды.
Она вышла в холл ресторана. Там, у гардероба, стоял Витька. Он пришел без приглашения. Злой, в надвинутой на глаза шапке.
— Ну что, мать? — он шагнул к ней. От него пахло перегаром и чем-то кислым. — Подарил? Сука он, твой Борис. Кинул меня!
Галина смотрела на сына и видела чужого человека. Глаза бегают, руки трясутся.
— Уходи, Витя, — тихо сказала она.
— Чего? Ты мне денег дай! Мне надо! Иначе меня уроют! Пусть бабка дом продает!
— Дом Антонины Петровны. Иди к ней и проси.
Витя выругался, сплюнул на ковер и выскочил в вертящуюся дверь на улицу, в темноту и слякоть. Галина знала: к Антонине он не подойдет. Боится до смерти.
Она вернулась в зал. Музыка гремела. Борис вышел на балкон покурить. Галина накинула шаль и пошла за ним.
На балконе было холодно. Ветер швырял в лицо мокрую крупу. Борис курил, сгорбившись над перилами. Огонек сигареты дрожал.
Она встала рядом. Молчали долго. Слышно было, как внизу сигналят машины и шуршат шины по мокрому асфальту.
— Коля всё рассказал, — сказала она.
Борис не вздрогнул. Только глубоко затянулся и выдохнул дым в сторону.
— Язык у Кольки без костей.
— Почему ты мне не сказал, Борь?
— А толку? — он наконец повернулся к ней. В глазах была смертельная усталость. — Ты бы начала его жалеть. Деньги искать. Кредиты бы взяла. Ты же мать. Ты бы не смогла отказать. А так... Я плохой. Я самодур. Но дом цел. И ты на улице не останешься, если со мной что случится. Мать тебя не выгонит, я с ней договорился. Она вредная, но честная.
Галина смотрела на мужа и видела его впервые за много лет. Не привычного ворчуна, а мужчину, который молча подставил спину под падающую стену, чтобы её не придавило.
— Он приходил сейчас. Витя.
Борис напрягся, выбросил сигарету.
— И что?
— Я его выгнала.
Борис выдохнул. Плечи его чуть опустились.
— Ну и правильно.
— Прости меня, Борь. За скандалы. За шторы эти дурацкие...
— Да хрен с ними, со шторами, — буркнул он, но в голосе потеплело. — Мать сказала, ей твой цвет не нравится. Говорит, перевесит.
Галина неожиданно для самой себя хихикнула. Нервное, сдавленное хихиканье переросло в смех.
— Не нравится? Ну и пусть! Пусть хоть мешковину вешает! Лишь бы... лишь бы стены стояли.
Борис неуклюже приобнял её одной рукой. От пальто пахло табаком и холодной улицей — запах надежности.
— Пойдем внутрь, Галь. Замерзнешь. Там торт выносят.
Она прижалась к его плечу. За стеклом ресторана бушевала ноябрьская ночь, где-то бродил её несчастный, заблудший сын, которому она уже не могла помочь деньгами, только молитвой. Но здесь, на этом продуваемом ветром балконе, ей вдруг стало тепло.
— Пойдем, — сказала она. — Только давай завтра на дачу съездим? Мама, конечно, хозяйка теперь, но розы укрыть на зиму надо. Она же забудет.
— Забудет, — согласился Борис. — Куда она без тебя.
Они вернулись в шумный зал, где Антонина Петровна, строго глядя на официанта, уже командовала, как правильно резать торт, чтобы всем хватило.