— Маш, ты представляешь, три года! Три года она это терпела, — голос Людмилы Петровны доносился из приоткрытой двери на кухне. — А я-то думала, какая покладистая невестка мне досталась.
Я замерла в коридоре с пакетами продуктов в руках. Ключ ещё торчал в замке.
— Так что ты ей сказала? — отозвалась незнакомая женщина.
— Да ничего особенного. Что Серёжа с детства слабохарактерный был, что мужика из него не вышло. Что если бы не я, они бы давно развелись.
Моросящий дождь за окном усилился. Холодные капли барабанили по подоконнику, как мои мысли по голове.
— И она молчала?
— Молчала. Всегда молчала. Я же говорю — золото, а не невестка. Только вчера заметила, что она какая-то странная стала. Смотрит на меня так... будто впервые видит.
Пакет с продуктами выскользнул из рук. Яблоки покатились по полу — один к двери спальни, другой к ванной. Грохот получился приличный.
— Оль, ты? — Людмила Петровна выглянула из кухни. Лицо растерянное, глаза забегали. — Мы не слышали, как ты пришла.
— Очевидно.
Я подняла яблоки, аккуратно сложила их обратно в пакет. Руки дрожали, но я заставила себя двигаться медленно, собранно. Как будто ничего не произошло. Как будто не рухнул весь мой мир за какие-то тридцать секунд.
— Познакомься, это Валентина, моя институтская подруга. Вот решила в гости заглянуть.
Валентина, полная женщина лет шестидесяти с короткой стрижкой и пронзительными серыми глазами, смотрела на меня с нескрываемым любопытством.
— Очень приятно, — выдавила я. — Простите, мне нужно приготовить ужин.
Прошла мимо них на кухню, поставила пакеты на стол. Достала курицу, картошку, лук. Разделочная доска, нож. Всё как обычно. Будто это обычный четверг, обычный ноябрьский вечер, обычная жизнь.
— Оля, милая, не сердись, — Людмила Петровна прикрыла дверь за подругой. — Мы просто болтали о всякой ерунде.
— О слабохарактерности вашего сына?
Нож звякнул о доску громче, чем я рассчитывала.
— Ты неправильно поняла...
— Три года, — перебила я. — Три года я думала, что делаю всё возможное. Что стараюсь быть хорошей женой, хорошей невесткой. Что если я буду терпеливой, внимательной, покладистой — всё наладится.
Картошка под ножом разваливалась неровными кусками. Обычно я резала её аккуратными кубиками, одинакового размера. Сергей любил, когда всё ровно.
— Оленька, я не хотела тебя обидеть. Просто с Валей мы столько лет не виделись, разговорились...
— О том, какое золото вам досталось? — Я обернулась. — О том, что если бы не вы, мы бы давно развелись?
Людмила Петровна опустила глаза. Впервые за три года я увидела её растерянной.
— Это не так прозвучало...
— Именно так и прозвучало.
Я снова повернулась к разделочной доске. Курица была промороженной, плохо резалась. Пришлось приложить усилие, чтобы разделить тушку на части.
— Сереже скоро с работы?
— В семь, как обычно.
— Хорошо.
Молчание повисло тяжёлое, липкое, как ноябрьская слякоть за окном. Людмила Петровна постояла ещё минуту, потом вышла. Я услышала приглушённые голоса в коридоре, хлопок входной двери.
Когда я осталась одна, руки начали дрожать сильнее. Пришлось отложить нож и сесть на табуретку.
Три года назад мы с Серёжей познакомились на выставке современного искусства. Он стоял перед абстрактным полотном и рассуждал о символизме цвета. Мне показалось, что он говорит умные вещи. Потом выяснилось, что это единственная выставка, которую он посетил в жизни — по настоянию коллеги.
Через полгода свадьба. Скромная, без лишних гостей. Людмила Петровна плакала весь вечер — то ли от радости, то ли от горя. Я тогда подумала, что просто очень любит сына.
— Будешь жить у нас, — сказала она после росписи. — У Серёжи комната большая, вам хватит. Пока свою квартиру не купите.
Я согласилась. Временно, на год максимум. Сергей обещал копить, обещал ипотеку оформить, обещал...
Холодильник загудел, включился компрессор. Надо было доставать курицу, жарить, готовить гарнир. Но я продолжала сидеть на табуретке, глядя в серое окно.
Первый год был терпимым. Людмила Петровна работала целыми днями, мы с Серёжей виделись только вечерами. Он приходил усталый, ужинал молча, смотрел новости, засыпал. Я списывала это на усталость, на стресс от женитьбы, на необходимость привыкнуть.
Второй год начался со скандала из-за борща. Людмила Петровна заявила, что я кладу слишком много капусты и мало свёклы. Сергей согласился с ней. Молча кивнул и продолжил есть.
— Серёж, но тебе же нравился мой борщ, — удивилась я.
— Мама лучше знает, как правильно.
С тех пор я готовила по рецептам свекрови. Она диктовала пропорции, стояла над душой, проверяла каждый ингредиент. Если что-то не так — долгий монолог о том, что молодёжь ничего не умеет, что в её времена девочек с детства учили готовить.
Третий год... Третий год я перестала считать унижения.
«Оля, протри пыль в гостиной, Серёжа не любит грязь».
«Оля, твоя юбка слишком короткая, что скажут соседи».
«Оля, зачем ты купила дорогую сметану? Берём всегда дешёвую».
И каждый раз Сергей молчал. Кивал, соглашался, отворачивался.
Телефон завибрировал. Сообщение от подруги Иры: «Как дела? Давно не виделись».
Я посмотрела на экран и вдруг осознала — за три года я ни разу не пригласила её в гости. Людмила Петровна находила причину отказать: то ремонт собирается делать, то гости её приедут, то просто неудобно, пусть подождут, пока съедем.
«Нормально. Готовлю ужин», — набрала я и тут же удалила сообщение.
Нажала кнопку вызова.
— Ира? Можно к тебе завтра заехать? Нужно поговорить.
— Конечно. Что-то случилось?
— Расскажу при встрече.
Курица всё-таки оттаяла. Я механически порезала её, посолила, поставила на сковороду. Картошка закипала в кастрюле. Запах жареного мяса заполнил кухню, смешался с запахом сырости из приоткрытой форточки.
В семь часов вечера хлопнула входная дверь.
— Привет, — Сергей прошёл на кухню, повесил куртку на спинку стула. — Что на ужин?
— Курица с картошкой.
— Мама дома?
— Ушла с подругой куда-то.
Он кивнул, достал телефон, начал листать новости. Обычный вечер. Обычный муж. Обычная жизнь, которую я терпела три года.
— Серёж, нам нужно поговорить.
— Давай после ужина. Устал сегодня жутко.
— Сейчас.
Он поднял глаза. Удивлённо, как будто впервые слышал мой твёрдый тон.
— Случилось что-то?
— Я случайно услышала разговор твоей матери с подругой.
Сергей побледнел. Телефон выскользнул из рук, упал на стол.
— О чём они говорили?
— О том, какая я покладистая. О том, что ты слабохарактерный. О том, что если бы не она, мы бы давно развелись.
Тишина. Только шипение масла на сковороде и гул холодильника.
— Оль, мама просто... она много болтает. Не придавай значения.
— Три года, Серёж. Три года я живу в аду и даже не понимала этого.
— Какой ещё ад? — Он встал, взял тарелку из сушилки. — Мама немного властная, ну и что? Зато помогает нам, кормит, стирает...
— Кормит? — Я выключила плиту. — Я готовлю. Я стираю. Я убираю. Она только указывает, как это делать правильно.
— Ты преувеличиваешь.
— Нет. Я три года терпела. Думала, что это временно. Что мы скопим на квартиру и съедем. Но ты ведь не копишь, правда?
Сергей отвернулся к окну. Плечи напряглись.
— Копим. Просто медленно.
— Сколько у нас на счету?
— Оля, не сейчас...
— Сколько?
— Двести тысяч.
— За три года?
Он не ответил. И мне вдруг всё стало ясно.
— Ты не хочешь съезжать. Тебе удобно жить здесь. Мама готовит, стирает, убирает — через меня, конечно, но тебе-то какая разница?
— Это не так!
— Тогда какая? Объясни мне, Серёж. Почему за три года мы ни разу не поговорили о съёме квартиры? Почему ты соглашаешься с каждым словом твоей матери, даже когда она унижает меня?
— Она не унижает...
— «Серёжа с детства слабохарактерный был, что мужика из него не вышло». Это её слова. И знаешь что? Она права.
Сергей обернулся резко. Лицо покраснело.
— Ты не имеешь права...
— Имею. Я три года пытаюсь быть хорошей женой. А ты три года прячешься за спиной матери.
Ключ повернулся в замке. Людмила Петровна вошла с пакетами молока.
— О, вы уже ужинаете? Сейчас присоединюсь.
— Мы разговариваем, — сказала я. — Приватно.
Она замерла, изучающе посмотрела на нас обоих.
— Серёжа, что происходит?
— Ничего, мам. Оля просто устала.
— Я не устала, — мой голос звучал спокойно. Странно спокойно для человека, чья жизнь рушилась на глазах. — Я прозрела.
Людмила Петровна поставила пакеты на стол, сняла пальто.
— Оленька, я понимаю, ты услышала наш разговор с Валей. Но это была просто болтовня, ничего серьёзного.
— Значит, вы не говорили, что я покладистая невестка?
— Говорила. Это же комплимент.
— А про то, что если бы не вы, мы бы развелись?
Она помялась.
— Ну... я хотела сказать, что помогаю вам. Что стараюсь создать уют, поддерживаю семью...
— Через контроль каждого моего шага?
— Какой контроль? Я просто подсказываю, как лучше...
— Как готовить борщ. Какую юбку носить. Какую сметану покупать. Когда принимать гостей. Когда ложиться спать. — Я перечисляла на пальцах. — Это не помощь. Это тюрьма.
Сергей встал между нами.
— Хватит. Оля, ты сейчас наговоришь лишнего.
— Лишнего? Я три года молчала. Три года терпела. Три года жила по чужим правилам. Это и есть лишнее.
— Тогда что ты предлагаешь? — Людмила Петровна скрестила руки на груди. — Съехать? Снимать квартиру за бешеные деньги? На что жить-то будете?
— На мою зарплату и зарплату Серёжи. Как миллионы других пар.
— Серёжа не сможет без меня, — она посмотрела на сына с жалостью. — Он привык к заботе, к домашнему уюту. Ты же знаешь, какой он...
— Слабохарактерный? — договорила я. — Вы сами так сказали.
Сергей побледнел ещё сильнее.
— Мам, ты так говорила?
— Нет! То есть... в другом контексте...
— В каком контексте можно говорить такое о собственном сыне?
Людмила Петровна растерялась. Впервые за три года я видела её такой — без маски заботливой матери, без привычных манипуляций.
— Я просто хотела Вале объяснить, почему вы до сих пор живёте со мной. Что ты ещё не готов к самостоятельной жизни...
— Мне тридцать два года!
— Но ты же видишь, Серёженька, как Оля нервничает. Как она не справляется...
— Я справляюсь! — Мой голос сорвался на крик. — Я три года справляюсь с ролью, которую вы на меня навязали! Покорной, молчаливой, удобной!
Соседи снизу начали стучать по батарее. Обычно это означало, что мы шумим. Раньше я сразу замолкала, извинялась. Сейчас мне было всё равно.
— Хочешь знать правду? — Я посмотрела на Сергея. — Твоя мать права. Ты слабохарактерный. Ты не смог защитить свою жену. Ни разу за три года не встал на мою сторону.
— Я... я пытался...
— Когда? Когда она критиковала мою готовку? Когда запрещала приглашать подруг? Когда заставляла переодеваться, потому что юбка слишком короткая?
— Оля, будь справедлива. Мама не заставляла...
— Она контролировала. А ты молчал.
Людмила Петровна взяла сына за руку.
— Серёжа, не слушай её. Она сейчас не в себе. Пойдём, я согрею тебе молока, поговорим спокойно...
— Я останусь, — он высвободил руку. — Мам, может, Оля права. Может, мы действительно слишком затянули с переездом.
— Что? — Она отступила на шаг. — Ты серьёзно?
— Я... не знаю. Но мы должны обсудить это.
Людмила Петровна посмотрела на меня с ненавистью. Впервые без прикрытия, без фальшивой улыбки.
— Это ты его настроила. Три года я вас обихаживаю, кормлю, а ты...
— Три года вы меня ломали, — перебила я. — И знаете что? Получилось. Я сломалась. Но теперь я это вижу.
Я сняла фартук, повесила его на крючок. Руки наконец перестали дрожать.
— Я уйду к подруге на неделю. За это время вы с Серёжей решите, чего хотите. Если он выберет вас — я подам на развод. Если меня — мы съезжаем. Без вариантов.
— Оля, постой, — Сергей шагнул ко мне. — Давай спокойно всё обсудим...
— Спокойно? Три года я спокойно терпела. Хватит.
Я прошла в комнату, достала сумку, начала складывать вещи. Сергей стоял в дверях, растерянный, беспомощный. Людмила Петровна осталась на кухне — слышала, как она громко плачет.
— Ты правда уйдёшь?
— Правда.
— Из-за какого-то разговора?
Я застегнула сумку, обернулась к нему.
— Из-за трёх лет в аду, которые я принимала за нормальную жизнь. Из-за того, что я забыла, кто я есть. Из-за того, что ты ни разу не стал мужчиной.
— Оля...
— Не надо. Подумай, Серёж. Подумай, чего ты хочешь на самом деле. Не мама, не я. Ты.
Я прошла мимо него к двери. Людмила Петровна выскочила из кухни.
— Ты пожалеешь! Серёжа без тебя проживёт, а ты...
— А я узнаю, каково это — жить для себя.
Дверь хлопнула за мной. Ноябрьская слякоть хлюпала под ногами. Холод пробирался под куртку, но я шла быстро, не оборачиваясь.
Телефон завибрировал. Ира ответила: «Приезжай хоть сейчас. Чай готов».
Я вызвала такси и впервые за три года почувствовала что-то, похожее на свободу.
***
Вам больше подходит финал с надеждой на примирение или с окончательным разрывом?