Всё началось с дырокола. С самого обычного, чёрного, пластмассового дырокола, который стоял на столе моего мужа. Вернее, не стоял, а лежал, потому что одна из ножек у него отломилась. И вот, разбирая утреннюю почту, я снова укололась об него. Капля крови выступила на подушечке пальца, алая и досадная.
«Выбросить надо», - проворчала я себе под нос.
«Выбрасывать работоспособные вещи - расточительство, Маргарита», - будто бы из ниоткуда прозвучал в голове голос Валентины Степановны. Голос моей свекрови. Он жил в моей голове на правах постоянного, непрошеного жильца вот уже пятнадцать лет.
Именно в этот момент зазвонил телефон. Я посмотрела на экран. И, конечно, это была она. Словно обладая экстрасенсорными способностями, она всегда звонила в моменты моих самых мелких, частных слабостей.
- Алло, мама, - сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
- Маргаритка, здравствуй! - её голос был сладким, как сироп, но с характерной металлической ноткой. - Как ты? Как Андрюша? Внучка моя?
Этот ритуал повторялся каждую субботу. Одни и те же вопросы, заданные с одной и той же интонацией, словно она заполняла анкету.
- Всё в порядке, мама. Катя на даче у подруги, Андрей на работе.
- В субботу? - в её голосе мгновенно зазвенела тревога. - Опять эти проекты? Ты должна следить, чтобы он не переутомлялся. Мужчина - он как нежный цветок. Его нужно беречь.
«А женщина - как кактус, её можно не поливать месяцами», - едва уловимо парировал мой внутренний голос.
- Он сам всё контролирует, - ответила я вслух.
- Контролирует, - фыркнула она. - Ладно, к делу. Я сегодня проезжала мимо вашего дома и заглянула в тот новый эко-маркет. Помнишь, ты говорила, что у вас яблоки безвкусные? Так вот, там просто замечательные! Я купила вам килограмм. Поднимусь?
Вот так. Всегда вот так. Не «можно ли мне приехать?», а «я купила вам килограмм. Поднимусь?». Щедрость как форма ультиматума.
- Конечно, мама, - сказала я, и в горле встал ком. - Поднимайся.
Пятнадцать минут. У меня было пятнадцать минут, чтобы привести в порядок себя и квартиру. Я бросилась собирать разбросанные по гостиной журналы, задвинула в шкаф куртку Андрея, протёрла пыль на телевизоре. Это был глупый, отработанный до автоматизма танец. Танец под дудку Валентины Степановны. Она никогда не делала замечаний напрямую. Она просто молча проводила пальцем по поверхности комода, а потом многозначительно смотрела на этот палец. И этот взгляд был красноречивее любой лекции о домоводстве.
Ровно через пятнадцать минут в дверь позвонили. Я сделала глубокий вдох, натянула на лицо улыбку и открыла.
На пороге стояла Она. Валентина Степановна в своём неизменном бежевом пальто и шёлковом платке. Она пахла дорогими духами и старыми деньгами, хотя денег этих уже давно не было, остались лишь воспоминания да привычка к определённому шику.
- Маргаритка, встречаешь! - она проскользнула внутрь, окинув квартиру быстрым, как луч сканера, взглядом.
Её взгляд задержался на дыроколе на столе. Промолчала.
- Проходи, мама, раздевайся.
- Что-то у тебя здесь душно, - заметила она, снимая пальто и аккуратно вешая его на вешалку, которую я только что поправила. - Неплохо бы проветрить. Свежий воздух полезен для лёгких.
Я молча подошла к окну и открыла створку. Осенний воздух ворвался в комнату, холодный и колкий.
Мы сели на кухне. Она водрузила на стол сетку с яблоками. Они и правда выглядели прекрасно - румяные, глянцевые.
- Смотри, какие. Наши, местные. Не то, что твои импортные восковые.
- Спасибо, мама, - я поставила чайник.
- Андрюша всё ещё пьёт тот зелёный чай? - поинтересовалась она. - Ты ему не нашла хороший чёрный? Зелёный - он для женщин, для похудения. Мужчине нужен крепкий, бодрящий напиток.
«А мужчине не нужны советы по выбору чая в сорок пять лет», - подумала я.
- Он сам его выбирает, - ответила я. - Ему нравится.
Валентина Степановна вздохнула, многозначительно и глубоко. Этот вздох говорил: «Я стараюсь, я помогаю, а вы - неблагодарные».
Чайник закипел. Я заварила чай. Мой, зелёный, с жасмином. Молчаливый протест.
- Как Катя? - спросила она, помешивая ложечкой сахар в своей чашке. Я положила ей сахар, хотя не спрашивала. Я знала.
- Всё хорошо. Готовится к экзаменам.
- К экзаменам, - повторила она. - А ты проверяешь её? Следишь, чтобы не отвлекалась? В её возрасте девочки бывают очень ветреными. Одни эти социальные сети… Ты должна быть в курсе, что она там смотрит, с кем общается.
Меня будто ошпарило. Это было её коронное. «Ты должна». Ты должна следить за мужем. Ты должна контролировать дочь. Ты должна содержать дом в идеальном порядке. А иначе ты - плохая жена, мать и хозяйка.
- Мама, - сказала я, и мой голос прозвучал чуть резче, чем я планировала. - Кате семнадцать. Она достаточно взрослая, чтобы самостоятельно готовиться к экзаменам.
- Взрослая, - снова многозначительно повторила она. - Воспитание, Маргаритка, не заканчивается никогда. Особенно когда речь о девочке. Мальчик - он выпорхнет из гнезда, и всё. А девочку нужно готовить к жизни. К реальной жизни.
Под «реальной жизнью» она, конечно, подразумевала жизнь, полную бесконечного труда по обслуживанию мужчины и дома. Такую, как у неё.
- Я готовлю её к той жизни, в которой она будет сама принимать решения, - парировала я.
- Решения, - она отхлебнула чаю и поморщилась. - Слишком сладко. Сахар теперь такой невкусный. Решения… Вот смотри. Твой Андрей, когда женился на тебе, тоже принимал решение. А кто ему подсказал? Кто направил? Я. Мать. И теперь он счастлив.
Я посмотрела на неё. На её идеально подведенные глаза, на её безупречную причёску. И впервые за долгие годы невысказанного противостояния, за годы тихого подчинения и сдерживаемого раздражения, во мне что-то щёлкнуло.
- Счастлив? - переспросила я тихо.
- Конечно! - она широко улыбнулась. - У него прекрасная жена, чудесная дочь, уютный дом. О чём ещё можно мечтать?
Я отодвинула свою чашку. Рука дрожала.
- Мама, а вы не думали, что этот «уютный дом»… он может быть для него клеткой? Что мои зелёные чаи… ему, может, и правда опостылели? Что постоянные советы о том, как ему жить… они его не согревают, а утомляют?
В комнате повисла тишина. Густая, звенящая. Валентина Степановна смотрела на меня с искренним, неподдельным изумлением. Я перешла некую невидимую черту. Я посмела усомниться в её картине мира.
- Я не понимаю, о чём ты, - сказала она холодно.
- Я о том, что мы с Андреем - взрослые люди. Мы сами можем выбирать чай, яблоки и… и свою жизнь. Без непрошеных советов.
Она медленно поднялась. Её осанка была королевской.
- Непрошеных? Я - мать. Для меня нет слова «непрошеный». Всё, что я делаю, я делаю из любви.
- Может быть, именно в этом и проблема? - вырвалось у меня. - Что ваша любовь… она такая удушающая.
Она побледнела. В её глазах мелькнула боль, настоящая, живая, и это было страшнее любой её холодности. Но лишь на мгновение.
- Я вижу, я здесь лишняя, - произнесла она, выходя из-за стола. - Передашь Андрею, что я заходила. И яблоки. Чтобы не пропали.
Она направилась к прихожей. Её движения были чёткими, отточенными, но в них читалась дрожь. Та самая, что была и у меня в руках.
Она надела пальто, завязала платок. Не поправив его перед зеркалом. Впервые за все годы я видела её неидеальной.
- До свидания, Маргарита, - сказала она, не глядя на меня, и вышла.
Дверь закрылась с тихим щелчком. Я осталась стоять посреди кухни. В горле стоял ком, а по щекам текли слёзы. Я не чувствовала победы. Я чувствовала опустошение и леденящий ужас от содеянного.
Я подошла к столу и взяла одно из её яблок. Оно было холодным и идеально гладким. Таким же безупречным и неуютным, как и она сама.
Потом мой взгляд упал на тот самый дырокол. С отломанной ножкой. Я взяла его в руки. Пластмасса была тёплой.
И я сделала с ним то, что должна была сделать много лет назад. Я не бросила его в мусорное ведро с грохотом. Я просто отнесла его к шкафу, где у нас лежали старые, ненужные, но пока ещё не выброшенные вещи, и аккуратно положила его туда.
Войны не было. Не было громких скандалов и хлопающих дверей. Была лишь тихая, одинокая битва за право дышать своим воздухом. И в этой тишине было слышно, как трещит по швам что-то хрупкое и давно натянутое. Что-то, что уже никогда не станет прежним.