– Я не понимаю, что ты от меня хочешь, Катя! Сказать, что мне тоже нравятся эти дурацкие вазоны? Так не нравятся! Они безвкусные, и точка.
Он стоял посреди гостиной, засунув руки в карманы дорогих штанов от какого-то там бренда, который я всегда путаю. Антон. Мой муж. Человек, с которым я прожила восемнадцать лет. И сейчас, глядя на него, я видела не любовь всей моей жизни, а оппонента. Стриженого, ухоженного, раздраженного.
Я сидела на диване, сжимая в руках тот самый «дурацкий» вазон – керамический, ручной работы, синий в бежевую крапинку. Я купила его сегодня, в порыве спонтанной радости, потому что солнце светило, и в кафе мне попался вкусный капучино, и на секунду показалось, что жизнь – не бесконечный день сурка.
– Мне не нужна твоя ложь, Антон. Мне нужно, чтобы ты просто промолчал. Сдержался. Подумал: «Кате нравится, и ладно». Всего одно мгновение самообладания. Это так сложно?
Он фыркнул, прошелся по комнате. Его взгляд скользнул по вазону с таким презрением, будто это был не предмет интерьера, а улика, доказывающая мою несостоятельность.
– А зачем? Зачем мне это самообладание? Чтобы через год наша гостиная превратилась в музей твоего дурного вкуса? Мы же договорились: все крупные покупки – совместно. Это крупная покупка! – он ткнул пальцем в мое сокровище.
– Крупная? Ты сейчас серьезно? Это не машина и не квартира! Это вазон за три тысячи рублей!
– Принцип, Катя! Принцип! – он воздел руки к потолку, будто взывая к высшим силам. – Ты всегда так. Всегда вот этими мелкими, ничтожными покупками исподтишка разрушаешь все, что мы создаем. Наш общий стиль.
Наш общий стиль. Стиль Антона. Стиль «минимализм, ничего лишнего, только функциональное». Стиль, в котором не было места моему сине-бежевому вазону. Как не было места моим книгам, разбросанным по столику, моим дурацким магнитикам на холодильнике из поездок, моим желаниям.
– Знаешь что, – сказала я, и голос мой дрогнул, выдавая всю накопившуюся усталость. – Мне плевать на твой принцип. Мне плевать на наш общий стиль. Мне нравится этот дурацкий вазон. И я оставлю его здесь.
Я поставила его на журнальный столик. Твердо. С вызовом. Он смотрел на меня, и в его глазах читалось не просто раздражение, а настоящее недоумение. Как будто его робот вдруг вышел из строя и начал предъявлять права.
– Ты себя ведешь как избалованный ребенок.
– Нет, я веду себя как взрослый человек, который имеет право купить себе вещь, потому что она ему нравится! Без твоего одобрения! Без твоего кивка! Без вот этого… этого вечного контроля!
Слово повисло в воздухе. Тяжелое, заряженное. Контроль. Мы его никогда не произносили вслух. Мы говорили «забота», «внимание к деталям», «общее видение». Но под всеми этими красивыми словами скрывалось оно. Контроль.
Он подошел ближе. Не для того, чтобы обнять. Чтобы уменьшить дистанцию для атаки.
– Контроль? – он усмехнулся. – Это ты мне говоришь о контроле? А кто все эти годы следил за нашим бюджетом? Кто планировал отпуска? Кто решал, в какую школу отдать Машу? Я контролирую? Или я несу ответственность? Ответственность за нас, за нашу семью! А ты… ты живешь в каком-то своем мире, где главное – сиюминутный каприз.
От его слов стало физически больно. Как будто он не слова говорил, а бил меня чем-то тяжелым и тупым по груди. «Сиюминутный каприз». Так он называл все, что делало меня мной. Поход на выставку вместо генеральной уборки. Желание поехать на море не по путевке, а дикарем. Эту злополучную вазу.
– То есть все, что я делаю, что не вписывается в твой план, – это сиюминутный каприз? – прошептала я. – Вся я – это просто набор капризов, которые тебе приходится терпеть?
Он заколебался. На секунду мне показалось, что он увидит, куда завел наш спор. Увидит мои глаза, наполняющиеся слезами. Но нет. Он был слишком увлечен собственной правотой.
– Не надо драматизировать, Катя. Речь идет о вазоне. Не более того.
– Речь не о вазоне! – крикнула я, и мой голос сорвался. – Речь о том, что в этом доме нет меня! Есть твоя жена, твоя спутница жизни, мать твоего ребенка! А где я? Где Катя? Ее нет! Ее задавили твоими принципами и твоим общим стилем!
Я смотрела на него, на его красивое, выхоленное лицо, на котором застыла маска непонимания. Он искренне не понимал. Для него это был спор о вещи. Для меня – о праве на существование.
В этот момент в гостиную вошла наша дочь Маша. Шестнадцать лет, наушники в ушах. Она остановилась, окинула нас взглядом – меня, заплаканную, его, разгневанного. Сняла наушники.
– Опять? – в ее голосе была не детская усталость. – Из-за чего на этот раз?
Антон воспользовался моментом, чтобы перевести дух и найти союзника.
– Маш, представь, мама купила… это, – он показал на вазон. – Без обсуждения. Как думаешь, это вписывается в наш интерьер?
Маша медленно подошла к столику, взяла вазон в руки. Повертела. Посмотрела на меня. На него.
– Мне нравится, – просто сказала она. – Он живой.
Антон аж подпрыгнул.
– Вот видишь! – он снова повернулся ко мне. – Ты не только сама не понимаешь, что творишь, ты еще и дочь сбиваешь с толку! Прививаешь ей дурной вкус!
– Пап, хватит, – тихо, но очень четко сказала Маша. – Надоело. Мне надоело слушать, как вы постоянно ругаетесь из-за всякой ерунды. Из-за цвета штор. Из-за марки машины. Из-за вазона. Мне кажется, вы вообще не из-за этого.
Мы оба замолчали, уставившись на нее. Она поставила вазон на место.
– Вы ругаетесь, потому что вас бесит сам факт существования друг друга. Вас бесит, что вы разные. И вместо того чтобы либо принять это, либо разойтись, вы тратите годы на то, чтобы переделать друг друга. Это так… глупо.
Она сказала это без злобы. С констатацией. Как врач, ставящий смертельный диагноз. Потом надела наушники и вышла из комнаты. Щелчок двери ее комнаты прозвучал как приговор.
В гостиной снова остались мы вдвоем. Гробовая тишина, нарушаемая лишь навязчивым тиканьем дизайнерских часов – тех самых, что Антон выбрал, потому что они «идеально вписываются в концепцию».
Я смотрела на вазон. На этот синий с бежевым керамический комочек счастья, который обернулся катастрофой. Нет, не он. Он был лишь последней каплей. Спичкой, брошенной в бензохранилище нашего брака.
Антон первым нарушил тишину. Его голос был другим. Сдавленным. Без привычной уверенности.
– Она права? – спросил он. – Мы… мы ненавидим друг друга?
Я подняла на него глаза. Слезы высохли. Осталась только пустота. Бесконечная, выцветшая пустота.
– Нет, – честно ответила я. – Мы не ненавидим. Мы просто… чужие. И мы так устали притворяться, что это не так. Мы устали играть в идеальную семью, которой не существует.
Он молча опустился в кресло напротив. Его поза, всегда такая уверенная, сгорбилась. Он смотрел в пол.
– И что теперь? – спросил он. И в этом вопросе не было ни архитектора, ни хозяина положения, ни победителя в споре. Был просто уставший мужчина средних лет, который только что осознал, что потратил восемнадцать лет на строительство дома на песке.
– Теперь? – я вздохнула и поднялась с дивана. Подошла к вазону. Погладила его шершавую поверхность. Он и правда был живой. Гораздо живее, чем все, что нас окружало. – Теперь я поеду к маме. На неделю. Мне нужно… подышать.
– Ты уезжаешь?
– Ненадолго. Мне нужно понять, кто я без тебя. Без твоих одобрений и неодобрений. Без этой вечной борьбы за право на свой дурацкий вазон.
Я повернулась и пошла в спальню. Бросать вещи в чемодан. Оставлять его одного в этой безупречной гостиной с нашим сине-бежевым свидетелем. Свидетелем моего маленького бунта. И, возможно, конца всей нашей большой, красивой, и такой бездушной лжи.