Глава 7. «Тихая свадьба»
Свадьба была сыграна быстро, почти тайком, без пышных торжеств и многолюдных гуляний. В полутемном, пропахшим официальностью зале ЗАГСа собрались лишь свои: Анна, державшаяся с гордым, но нервным видом, сияющая Оля, Магеррам, чье лицо выражало глубокое, почти торжественное удовлетворение, и пара соседок из числа самых тактичных. От тетей, Зои и Люды, не было ни цветов, ни звонков — лишь гробовое, выразительное молчание, витавшее где-то на заднем плане, как тяжелый запах.
Катя стояла в простом белом платье до колен, без фаты, с маленьким букетиком полевых цветов в дрожащих руках. Она выглядела одновременно и счастливой, и испуганной, как птичка, готовящаяся к первому полету. Тимур, в своем идеально сидящем строгом костюме, не сводил с нее влюбленного, влажного взгляда, и эта нежность, казалось, была искренней. Анна, глядя на них, плакала, но это были слезы облегчения и надежды. Она верила, видела, как Катя расцвела за эти недели, и ей так хотелось верить, что дочь теперь под надежной, сильной мужской защитой.
Скромное застолье накрыли дома. Стол ломился от яств, которые Анна и Магеррам готовили два дня. В воздухе витали запахи домашней выпечки, праздничных салатов и дорогого вина, принесенного Тимуром. Тосты звучали теплые, искренние. Улыбки были настоящими. Но даже в этой атмосфере общего, казалось бы, согласия, проскальзывали первые, едва уловимые тревожные нотки.
Магеррам поднял свой бокал, его голос прозвучал особенно торжественно: «За молодых! Пусть ваш союз будет крепким, как скала! Пусть в вашем доме будет полная чаша, а в сердцах — мир и любовь!»
Анна, утирая украдкой слезу, добавила: «Любите друг друга, родные мои. Это главное. В жизни всякое бывает, но главное — поддержка и понимание. Берегите свое чувство».
Тимур, обнимая за талию Катю, которая вся сияла, как жаркое солнышко, произнес с пафосом: «Спасибо, что поверила в меня, Катюша. Я сделаю все для нашего счастья. Обещаю. Устроюсь на хорошую работу, мы купим свою квартиру, заживем по-настоящему! Мы будем счастливы, я обещаю!»
Эти слова прозвучали как клятва. Но недели шли за неделями, а Тимур не спешил превращать свои обещания в действия. Он проводил дни в неспешных прогулках, долгих разговорах по телефону или лежа на диване перед телевизором. Осторожные расспросы Кати натыкались на стену легкого раздражения.
Как-то раз, через месяц после свадьбы, Катя, стараясь говорить как можно мягче, спросила: «Тимур, ты в ту фирму, о которой говорил, сходил? Мне там на днях подруга сказала, что водителя как раз ищут. Зарплата вроде неплохая».
Тимур поморщился, словно почувствовал неприятный запах, и отмахнулся, не отрывая взгляда от экрана: «Эта контора? Да там начальник — придурок, выскочка. И зарплаты там мизерные, я спрашивал. Я не буду перед ним унижаться за гроши. Я найду что-то достойное. Не торопи меня».
Анна, наблюдая за этим со стороны, не выдержала и как-то вечером, на кухне, заговорила с дочерью шепотом: «Дочка, ты бы поговорила с ним... настойчивее. Скоро у вас своя жизнь, ребенок, может, появится... а вы без гроша. Сидите на моей шее. Он же мужчина, должен нести ответственность».
Катя, уже изрядно уставшая от этих разговоров и внутренних сомнений, ответила с легким раздражением: «Мама, не дави! Не надо его торопить. Он просто в стрессе, понять себя в новой стране непросто! Он должен почувствовать себя уверенно, найти свой путь. Я верю в него! Я не могу его подгонять, он от этого только злится».
Она действительно пыталась верить. Но вера эта начинала понемногу трещать по швам, когда Тимур все чаще стал задерживаться с новыми «друзьями», о которых ничего не рассказывал, и возвращаться глубокой ночью с запахом дешевого табака и чего-то покрепче, горьковатого и неприятного. Его обещания становились все громче, а дела — все призрачнее.
**Глава 8. «Первая пощечина»
Вечер выдался долгим и тягучим. Катя осталась одна дома. Тимур ушел с утра, бросив на ходу, что у него «важная деловая встреча». Прошло уже восемь часов, а его все не было. Телефон не отвечал, сначала вызывая короткие гудки, а потом переводя на автоответчик. Катя измотала себя до предела, метаясь по квартире. В голове проносились картины аварии, застолья с сомнительными друзьями, вещи похуже. Наконец, в прихожей щелкнул ключ. Дверь со скрипом открылась.
Тимур вошел, шатаясь. Он тяжело дышал, его глаза были мутными и плохо фокусировались. Дорогая куртка висела на нем мешком. Он скинул ее на пол, не глядя, и попытался пройти в комнату, пошатываясь.
Катя, дрожа от накопившегося страха, злости и унижения, подошла к нему вплотную. Голос ее сорвался на высокой, истеричной ноте: «Где ты был? Я звонила двадцать раз! Ты хоть представляешь, что я передумала? Опять с этими своими... «друзьями»? Ты же обещал, что это прекратится!»
Тимур, не глядя на нее, попытался пройти мимо, пробормотав сквозь зубы: «Отстань, Кать. Не до тебя. Голова раскалывается».
Но Катя, в отчаянии, схватила его за рукав. Ее терпение лопнуло. «Нет, не отстану! Мы женаты! Ты должен нести ответственность! Когда ты уже найдешь работу?! Когда ты начнешь что-то делать?! Мы живем на деньги моей матери!»
Этот крик, этот выплеск накопившейся боли, словно спустил курок. Тимур резко обернулся. Его лицо, обычно такое красивое и умиротворенное, исказила настоящая, неподдельная злоба. Он не закричал. Он сказал тихо, но с такой леденящей ненавистью, что у Кати похолодело внутри: «Я сказал — отстань. Это не твое дело. Хватит пилить меня».
Он резко дернул руку, чтобы освободиться от ее хватки. Движение было таким сильным и неожиданным, что его раскрытая ладонь со всей силы, с глухим хлюпающим звуком, шлепнула ее по щеку.
Звук был негромким, приглушенным. Но для Кати он прозвучал громоподобно, оглушив ее на несколько секунд. Она отшатнулась и вжалась в стену, поднося ладонь к горящей, пылающей огнем щеке. В ушах стоял звон. В ее глазах, широко раскрытых от ужаса, отражалось невыносимое потрясение и боль, острее любой физической.
«Ты... ты меня ударил...» — это был даже не шепот, а хриплый выдох, полный неверия.
Тимур замер, смотря на свою собственную руку, как будто не понимая, что она только что сделала. Затем его взгляд прояснился, и в нем появилась паника, настоящий, животный страх. «Катя... родная... прости... я не хотел. Я не соображал. Я сорвался. Устал. Все эти поиски, это давление, твои вечные упреки...» — он внезапно рухнул перед ней на колени, обхватив ее ноги, прижимаясь лицом к ее коленям. — «Прости! Клянусь всем святым, это больше никогда не повторится! Я люблю тебя, я с ума схожу без тебя!»
Катя молча, с каменным лицом, оттолкнула его. Она не сказала больше ни слова. Она развернулась и, не шатаясь, прошла в ванную, заперла за собой дверь. Она подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение. На ее бледной, как полотно, щеке проступал красный, четкий след от его пальцев. Она смотрела на него, и внутри у нее что-то разбивалось, умирало, превращалось в пепел.
На следующее утро Тимур был нежен, как в самые первые дни их знакомства. Он помыл посуду, оставшуюся с вечера, приготовил завтрак, пытался шутить. Но доверие было мертво. Убито одним резким движением руки. Вечером, после очередного молчаливого, напряженного ужина, Катя не выдержала. Она отложила вилку и сказала тихо, но с такой несвойственной ей твердостью, что даже Анна вздрогнула.
«Убирайся. Вон. Навсегда».
Тимур сначала не поверил, уставившись на нее с глупой улыбкой. Потом его лицо начало медленно темнеть, искажаться звериной злобой. «Что?! Ты выгоняешь меня? Меня? Из моего же дома?»
«Это не твой дом, — повторила Катя, и голос ее не дрогнул. — Убирайся. Сейчас же».
Тимур, бормоча под нос проклятия и угрозы на своем языке, начал срывать с вешалок свои вещи, швырять их в дорогую кожаную сумку. Он уезжал, хлопнув входной дверью с такой силой, что со стены в прихожей слетела и разбилась вдребезги рамка с их свадебной фотографией.
В доме воцарилась гробовая, оглушительная тишина. Катя медленно опустилась на пол в прихожей, на то самое место, где он бил ее накануне, обхватила себя за плечи и зарыдала — тихо, безнадежно, без слез, одними сухими, надрывными спазмами. Через три дня, чувствуя странную, изматывающую слабость и подкатывающую к горлу тошноту, она сделала тест. Две яркие, недвусмысленные полоски проступили на белом пластике, ставя перед ней новый, страшный и совершенно неизбежный вопрос.