— Стой, куда ты пакет с картошкой на пол? Там же грязь с ботинок натекла! — Галина перехватила тяжелую сумку, чувствуя, как пластиковые ручки, кажется, уже навсегда врезались в ладони, оставив там красные, горящие борозды.
Виктор даже не обернулся. Он прошел в комнату, не разуваясь, оставляя на светлом ламинате влажные серые следы. Щелкнул пульт. Комнату заполнил бодрый голос ведущего из «Голубого огонька» — старая запись, которую крутили для создания настроения уже с двадцатых чисел декабря.
— Вить, ну я же просила, — выдохнула Галя. Воздух вышел из легких с каким-то сипом, будто она была старой резиновой игрушкой, на которую наступили.
Она скинула сапоги. Один замок на молнии заел, пришлось дергать, ломая ноготь. Ноготь хрустнул тихо, но обидно. Галина посмотрела на палец — лак скололся. А ведь только вчера вечером сидела, красила, старалась, чтобы к празднику руки были человеческими, а не как у прачки.
— Ты долго там копошиться будешь? — донеслось из гостиной. Голос мужа звучал глухо, словно из бочки. — Чайник поставь. Я с мороза.
Галина прислонилась спиной к холодной стене прихожей. Обои здесь, у вешалки, немного засалились от курток, она давно хотела переклеить, да Витя всё отмахивался: «Нормально же, чего деньги тратить».
— Я тоже с мороза, Вить, — сказала она тихо, зная, что он не услышит. Или сделает вид.
На кухне пахло вчерашними котлетами и немного — застоявшейся водой в трубах. Надо бы "Крота" залить, но это потом. Сейчас — сумки. Три пакета. В одном — банки с горошком, кукурузой, тяжелая бутылка шампанского, которое Витя любил — полусладкое, от которого у Гали потом всегда изжога. Во втором — овощи, майонез, сыр, колбаса двух видов. В третьем — мясо. Свинина, шея. Хороший кусок урвала на рынке, пришлось потолкаться у прилавка с какой-то теткой в пуховике.
Галина начала выкладывать продукты на стол. Стук стеклянной банки о столешницу показался ей оглушительным в тишине квартиры.
Двадцать девятое декабря.
Раньше это время было пропитано ожиданием чуда. Мандариновая корка, блеск мишуры, запах хвои. Сейчас в носу стоял запах мокрой псины от соседского коврика в подъезде и собственной усталости.
Виктор зашел на кухню, когда чайник уже начал шуметь, набирая обороты перед кипением. Он был в домашних трениках с вытянутыми коленками и майке, которая обтягивала его начавший расплываться живот. Двадцать лет назад этот живот был твердым, как доска. Сейчас он напоминал подушку, набитую старой ватой.
— Колбасу ту взял? — спросил он, заглядывая в пакет, но ничего не доставая.
— Краковскую, как ты любишь. И сервелат.
— Хлеб свежий?
— Свежий, Витя. Только привезли.
Он сел за стол, подвинул к себе сахарницу. Крышка звякнула.
— А чего ты такая... кислая? — он посмотрел на неё. Взгляд был скользящим, не задерживающимся на лице. Будто сканировал мебель. — Праздник на носу, а у тебя лицо, будто тебя хоронить везут.
Галина достала чашку. Руки немного тряслись — не от волнения, от тяжести пакетов. Мышцы ныли.
— Устала просто. На работе отчег, потом рынок, потом в «Пятерочку» зашла, там очередь на три кассы...
— Все работают, — отрезал Виктор, зачерпывая ложкой сахар. Песок посыпался на клеенку. Он не смахнул. — У Светки вон трое детей, и ничего, бегает, улыбается. А ты вечно как...
Он не договорил. Сделал глоток чая, поморщился — горячо.
— Как кто, Вить? — Галина замерла с полотенцем в руках.
— Как унылое говно, — бросил он буднично, словно сказал «как погода за окном».
Внутри у Галины что-то щелкнуло. Не разбилось, нет. Просто переключилось. Будто рычаг перевели в положение «Выкл». Она посмотрела на его затылок, на редеющие волосы, сквозь которые просвечивала розовая кожа, на складку над воротником майки.
— Я стараюсь, — сказала она. Голос был ровным, чужим. — Я хочу, чтобы всё было хорошо. Новый год же. Двадцать лет вместе.
— Вот именно, — буркнул он в кружку. — Двадцать лет. Срок, блин.
Вечером он ушел в спальню, плотно прикрыв дверь. Галина слышала, как он с кем-то разговаривает по телефону. Голос был другим — низким, с воркующими нотками, которые она не слышала уже лет десять. Смеялся.
Она стояла у плиты, помешивая овощи для салата. Нож ритмично ударял по доске: тук-тук-тук. Морковь, картошка, яйца. Всё должно быть идеально. Как у людей.
Когда она вошла в спальню взять зарядку, Виктор резко замолчал и сунул телефон под подушку. Движение было быстрым, дерганым, как у школьника, пойманного с сигаретой.
— Ты чего врываешься? — рявкнул он.
— Я стучала. Ты не слышал.
— Уши мой.
Галина молча взяла зарядное устройство. На тумбочке лежала маленькая бархатная коробочка. Синяя. Ювелирный. Сердце подпрыгнуло куда-то к горлу и там забилось, мешая глотать. Неужели? Неужели он помнит? Двадцать лет. Фарфоровая свадьба была месяц назад, они даже не отметили, он сказал — денег нет. А тут... На Новый год?
Она хотела спросить, протянуть руку, но Виктор перехватил её взгляд. Его ладонь накрыла коробочку, смахнула её в ящик тумбочки.
— Это... на работе попросили сохранить. Коллега жене купил, прячет, чтобы раньше времени не нашла.
Ложь была такой плоской, такой бездарной, что её можно было потрогать. Она висела в воздухе между ними, как запах пригоревшего молока.
— Понятно, — сказала Галина. — Хороший коллега. Заботливый.
Она вышла, аккуратно прикрыв дверь. На кухне села на табуретку и долго смотрела на мигающие цифры на микроволновке. 21:43. 21:44.
В голове крутилась мысль: "Может, правда коллеге? Ну зачем ему врать? Мы же семья. Двадцать лет".
Она пыталась оправдать его, как делала это тысячи раз. Когда он забывал её встретить из больницы. Когда тратил отпускные на ремонт машины, а не на поездку к морю, о которой она мечтала. Когда называл её "клушей" при друзьях, а потом говорил, что это шутка и у неё просто нет чувства юмора.
Тридцатое декабря прошло в каком-то лихорадочном тумане. Галина драила квартиру. Хлорка разъедала нос, пальцы сморщились от воды. Она хотела смыть эту серость, эту липкую тоску, которая оседала на углах.
Виктор весь день был «на нервах». Он ходил из угла в угол, то и дело проверял телефон, выходил на балкон курить каждые полчаса. Дым тянуло в квартиру, хотя Галина сто раз просила закрывать плотнее дверь.
— Вить, ты бы елку достал с антресоли, — попросила она, вытирая пыль с серванта.
— Потом. Успеется.
— Завтра уже тридцать первое. Когда успеется?
— Отстань! — он швырнул телефон на диван. — Ты можешь хоть минуту не пилить? Жужжишь и жужжишь, как бензопила. Голова от тебя раскалывается.
Галина промолчала. Она достала елку сама. Старую, советскую, с осыпающимися пластмассовыми иголками. Собрала, нарядила. Повесила стеклянный шар, который они купили в их первый совместный Новый год. Шар был потерт с одного бока, амальгама облезла, но он всё ещё блестел.
Вечером она решилась. Достала из шкафа платье. Купила тайком, с премии. Темно-синее, бархатное, скрывающее полноту, с красивым вырезом.
Надела. Покрутилась перед зеркалом в прихожей. Свет там был тусклый, но ей показалось, что она выглядит неплохо. Помаду нашла яркую, вишневую. Распустила волосы, уложила феном.
— Вить, глянь! — позвала она. Голос дрогнул.
Виктор вышел из кухни, жуя бутерброд. Остановился. Его глаза прошлись по ней снизу вверх. Задержались на талии, потом на лице.
Галина втянула живот, выпрямила спину. Ждала. Ну скажи же. Скажи, что я красивая. Скажи, что я всё ещё та Галя, за которой ты бегал после института.
Виктор проглотил кусок. Вытер рот тыльной стороной ладони.
— Ты в этом в цирк собралась? Или на панель?
Удар был невидимым, но Галина физически почувствовала, как воздух выбило из груди.
— Это... это праздничное.
— Это на пугало огородное похоже. Бархат на твоих телесах смотрится как обивка на старом диване. Сними, не позорься. И губы сотри, как клоун, честное слово.
Он развернулся и ушел на кухню. Включил телевизор погромче.
Галина стояла перед зеркалом. Вишневая помада расплылась в неровном свете лампы. Синий бархат вдруг показался тяжелым, душным, пахнущим пылью. Из глаз не текли слезы — слез не было. Была только сухая, горячая резь.
Она медленно стерла помаду рукавом халата, который накинула поверх платья. Ткань испачкалась красным жирным пятном. Ну и пусть.
Тридцать первое декабря. Утро.
Обычно в этот день Галина вставала в семь. Тесто на пироги, заливное, салаты. Сегодня она проснулась в девять. Лежала, глядя в потолок, где паутина трещин напоминала карту какой-то неизвестной, мертвой страны.
Вставать не хотелось. Хотелось накрыться одеялом с головой и исчезнуть. Превратиться в точку.
На кухне гремела посуда. Виктор.
Галина встала, накинула халат — тот самый, старый, с пятном от помады на рукаве. Вышла.
Виктор сидел за столом, уже бритый, пахнущий лосьоном. На стуле висела его парадная рубашка, отглаженная ею же неделю назад. Джинсы новые, черные.
— О, проснулась спящая красавица, — он не улыбался. Лицо было жестким, собранным. Глаза бегали.
— С наступающим, — машинально сказала Галина.
Она подошла к холодильнику, достала яйца. Надо варить. Оливье сам себя не сделает. Руки делали привычные движения, мозг работал на автопилоте.
— Галь, сядь, — сказал вдруг Виктор.
Она замерла с кастрюлей в руке. Вода плеснула на пол.
— Что?
— Сядь, говорю. Разговор есть.
Она поставила кастрюлю на плиту. Села на край табуретки, подобрав ноги. Ей вдруг стало холодно. Жутко, пронизывающе холодно, хотя батареи шпарили вовсю.
Виктор барабанил пальцами по столу.
— В общем, так, — начал он, глядя куда-то в окно, где серые тучи нависли над серыми панельками. Снег шел мелкий, колючий. — Я тут подумал... Новый год я не с тобой встречу.
Галина моргнула. Смысл слов доходил медленно, продираясь сквозь вату в ушах.
— В смысле? А с кем? У нас же гости не планировались... К маме твоей?
— Причем тут мама? — он поморщился, наконец посмотрев на неё. Взгляд был полон раздражения и какой-то брезгливости. — Я просто устал, Галь. Устал от твоего вида. От этого халата. От запаха жареного лука. От твоей постной рожи.
— Вида? — переспросила она шепотом.
— Да, вида! Ты на себя в зеркало смотрела? Тетка. Просто тетка. Скучная, пресная. Я мужик ещё, мне пятьдесят, я жить хочу! А с тобой я как в болоте. Двадцать лет в болоте.
Он встал, резко, опрокинув стул. Стул с грохотом упал на плитку.
— Я ухожу. Сейчас. Вещи я собрал, пока ты дрыхла.
Галина сидела неподвижно. В голове была звенящая пустота. Только одна мысль билась: "Холодец. Я же холодец сварила. Кто его есть будет?"
Виктор метнулся в коридор. Послышался звук молнии на сумке.
— Витя, подожди, — она встала, ноги были ватными. — Какой ухожу? Куда? Сегодня же Новый год...
Она вышла в коридор. Там стоял большой чемодан на колесиках. И спортивная сумка.
— К женщине я ухожу, Галя! К нормальной, живой женщине! Которая за собой следит, а не котлеты жарит сутками. Она меня ценит. Она праздник мне устроит, а не вот это всё... — он обвел рукой их квартиру, их ободранные обои, их жизнь.
— К женщине... — эхом повторила Галина. — Той, которой коллега подарок передавал?
Виктор хмыкнул, накидывая куртку.
— Догадалась? Медаль тебе. Да, ей. Ритке. Она молодая, веселая. Не то что ты.
Он обувался быстро, нервно. Шнурки не поддавались.
— Витя, но как же... Квартира, мы же...
— Квартиру делить будем. Потом. После праздников. На развод я подам сам. Машину я забираю сейчас, мне ехать надо.
Он выпрямился, поправил воротник. Посмотрел на неё в последний раз. В глазах не было ни жалости, ни сожаления. Только желание поскорее сбежать.
— И да... Не звони мне. Не порть настроение. Салат свой сама жри.
Дверь хлопнула. Звук был плотный, окончательный. Щелкнул замок — он закрыл своим ключом снаружи. Потом шаги на лестнице — быстрые, сбегающие. Лифт загудел.
Галина осталась стоять в коридоре. Тишина навалилась на неё, тяжелая, плотная. В ней тикал настенный будильник: так-так-так.
Она медленно сползла по стене на пол. Сидела на грязном коврике, обхватив колени руками. Халат распахнулся, было видно бледную ногу с венозной сеточкой.
Ушел. Просто взял и ушел. За пять часов до Нового года.
"Устал от твоего вида".
Эти слова жгли, как кислота. Она подняла руку, коснулась щеки. Кожа была сухой, дряблой. Тетка. Унылое говно.
Взгляд упал на тумбочку. Ящик был приоткрыт. Она дернула его. Пусто. Синей коробочки не было. Он забрал её. Для Ритки.
Галина вдруг засмеялась. Смех был похож на кашель — сухой, лающий. Она смеялась и раскачивалась из стороны в сторону.
Потом встала. Ноги дрожали, но держали. Прошла на кухню. Вода в кастрюле выкипела, яйца начали подпрыгивать, стукаясь о дно с сухим треском. Она выключила газ.
Посмотрела на стол. Нарезка, сыр, хлеб. Всё для него.
Подошла к окну. Во дворе Виктор счищал снег с их «Тойоты». Машины, на которую они копили три года, отказывая себе во всём. Галя тогда в старом пальто ходила пять зим, чтобы кредит быстрее закрыть.
Он сел в машину. Завелась сразу. Красные габариты мигнули и удалились со двора, сливаясь с серым потоком улицы.
Всё.
Галина прижалась лбом к холодному стеклу. Пустота внутри начала заполняться чем-то горячим, темным. Обидой? Нет. Гневом.
И тут её телефон, лежавший на подоконнике, коротко дзынькнул. Сообщение.
Наверное, он. Напишет сейчас какую-нибудь гадость напоследок. Или про ключи.
Она взяла телефон. Экран засветился.
Сообщение от банка.
Галина перечитала. Раз. Два.
Это были все их сбережения. "Гробовые", как шутила мама. Накопления "на черный день", на здоровье, на ремонт дачи. Общий счет, к которому у него был доступ.
Он снял всё. Под ноль. Оставил сто двадцать четыре рубля.
Телефон снова пискнул. Второе сообщение. От оператора сотовой связи.
"Уважаемый абонент! Ваш запрос на детализацию звонков за последние 6 месяцев выполнен. Файл отправлен на вашу электронную почту".
Галина нахмурилась. Она не заказывала детализацию.
Она перевела взгляд на стол. Там лежал планшет Виктора. Старый, с треснутым экраном, который он обычно валял в машине. Он забыл его в спешке. Экран планшета светился.
Галина подошла. Палец коснулся стекла. Блокировки не было.
Открыт был не банк. И не почта. Открыт был чат в Ватсапе. С контактом "Ритка Ногти".
Галина начала читать. Снизу вверх.
"Милый, ты едешь? Жду не могу!"
"Выезжаю, котенок. Старую каргу бросил, вещи собрал".
"А деньги? Ты обещал, что мы в Таиланд полетим сразу после праздников!"
"Всё перевел. Снял всё подчистую. Пусть лапу сосет. Квартиру тоже отожмем, я документы на дачу и на хату забрал, они у меня в сумке".
Галина замерла. Кровь отлила от лица, в ушах зашумело, как в трансформаторной будке.
Документы.
Она метнулась в комнату, к шкафу, где лежала папка с важными бумагами. Свидетельство о собственности, документы на машину, дачу, паспорта...
Папка была на месте. Но она была пустой. Легкой, как перышко. Только старые квитанции за свет сиротливо белели на дне.
Он забрал всё. Он не просто ушел. Он её ограбил. Обобрал, как липку. Оставил в пустой квартире, без денег, без прав на жилье, в старом халате, накануне Нового года.
Галина вернулась на кухню. Взгляд упал на планшет. Там пришло новое сообщение от "Ритки".
"Слушай, а ты уверен, что она не заявит? Она же дура, но вдруг?"
И ответ Виктора, который он, видимо, успел набрать с телефона, пока грел машину (синхронизация сработала мгновенно):
"Да она амеба. Поплачет и утрется. Она без меня ноль. Даже в полицию пойти побоится, стыдно ей будет, что муж бросил. Я её знаю как облупленную".
Галина смотрела на слово "амеба". Буквы расплывались.
В груди, там, где минуту назад была дыра, вдруг начал нарастать жар. Злой, колючий, яростный.
Амеба? Побоится?
Галина подняла глаза на свое отражение в темном окне. Старая тетка в халате. С пятном от помады.
— Ну уж нет, — прошептала она. Голос был хриплым, чужим.
Она схватила планшет. Палец завис над кнопкой "Вложения" в чате с Ритой. Там были фото. Много фото. И не только...
Она нажала на иконку "Галерея" на планшете Виктора. Видео. Последнее — от сегодняшнего числа, утреннее.
Виктор снимал сам себя в зеркало в ванной, пока она спала.
"Ну что, прощай, помойка! — говорил он шепотом в камеру, кривляясь. — Сейчас заберу бабки, доки и адью. Пусть Галька тут гниет. Ритка, жди папика!"
Галина чувствовала, как дрожь в руках проходит. Вместо неё приходила ледяная, кристалльная ясность.
На часах было 16:00. До Нового года восемь часов. Он едет к Ритке. Наверняка за город, в тот самый коттеджный поселок, о котором он проговорился в переписке месяц назад (она тогда не поняла, думала — по работе).
У него её деньги. Её документы. И её жизнь, которую он решил спустить в унитаз.
Галина медленно сняла халат. Бросила его на пол. Прямо в лужу воды, натекшую с кастрюли. Наступила на него ногой.
Подошла к телефону. Набрала номер. Гудки шли долго.
— Алло? Галина Петровна? — удивленный мужской голос.
— Сергей Ильич, здравствуйте. Это Галя. Помните, вы говорили, что если мне когда-нибудь понадобится помощь вашего брата из прокуратуры, я могу звонить в любое время?
— Помню, конечно. Галя, у вас голос... Что-то случилось?
— Случилось, Сергей Ильич. Преступление случилось. Крупное хищение. И я знаю, где сейчас преступник. И... мне очень нужна ваша машина. Прямо сейчас.
Она положила трубку. Взгляд упал на недорезанный салат. Она смахнула миску в раковину. Оливье полетело в грязную посуду.
Галина подошла к шкафу. Достала то самое синее платье. Надела. Накрасила губы. Ярко. Жирно. Зло.
— Амеба, значит? — сказала она своему отражению. — Ну держись, Витя. Новый год мы с тобой встретим. Обязательно встретим. Только ты этому не обрадуешься.
В дверь позвонили. Резко, требовательно.
Галина вздрогнула. Вернулся? Забыл что-то? Планшет?
Она подошла к двери. Посмотрела в глазок.
На площадке стоял не Сергей Ильич. И не Виктор.
Там стояла незнакомая женщина. Высокая, в дорогой шубе, но с размазанной по лицу тушью. Она колотила в дверь кулаком.
— Открывай! — кричала она, и голос срывался на визг. — Открывай, сука! Я знаю, что он здесь! Где мой муж?!
Галина открыла дверь.
— Какой муж? — спросила она спокойно.
Женщина ворвалась в прихожую, пахнущую дорогими духами и истерикой.
— Витя! Виктор! Он сказал, что поехал к тебе, за вещами, чтобы окончательно порвать! Он мне врал два года, что вы давно в разводе, что ты просто живешь в его квартире из жалости! А сегодня я узнаю...
Женщина замолчала, увидев пустой коридор и Галину в вечернем платье посреди разрухи.
— Подождите... — женщина уставилась на Галину. — Вы... вы жена?
— Жена, — кивнула Галина. — Была до сегодняшнего утра. А вы, я так понимаю, не Ритка?
— Какая Ритка? — женщина побелела. — Я Оксана. Мы с ним живем уже год... В его квартире на Ленина...
Галина почувствовала, как пол уходит из-под ног.
Квартира на Ленина. Та, которую они "сдавали" последние два года, чтобы платить ипотеку за студию сыну. Деньги с аренды Виктор забирал сам...
Значит, не одна Ритка. Значит, целый гарем. И за её счет.
— Оксана, — сказала Галина, и на её губах появилась страшная, кривая улыбка. — Заходите. Шампанское будете? У нас с вами есть, что обсудить, пока едет полиция. Кажется, наш Витя сегодня сорвал джекпот.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.