Ещё один неоспоримый хит автора (часть так называемой "мовистской" трилогии, 1967).
Начало психоделичное: "Однажды я уже говорил или даже, кажется, писал, что обнаружил у себя способность перевоплощаться не только в самых разных людей, но также в животных, растения, камни, предметы домашнего обихода, даже в абстрактные понятия, как, например, вычитание или что-нибудь подобное".
Бесконечный ассоциативный ряд при наблюдении за цветком, приводящий для начала к воспоминанию о черноморском пляже и Иване Бунине, первых творческих проявлениях и восторге от юности и лета, с возвращением к тому же цветку.
"Наконец тишина, пустой дачный сад, скрип пыльного гравия, степной полынный ветер, каменная веранда и красные соцветия ещё не имеющего имени, но уже знакомого вьющегося растения".
Злой старик Лев Толстой и первые попытки творчества.
"Я уже давно - хотя и смутно - понимал, что уметь составлять стихи ещё не значит быть поэтом. Лёгкость версификации перестала обманывать меня".
Текст ироничный, разнообразный и красивейший: "Отцы это поймут. А дети тоже поймут. Но не теперь, а со временем".
Скучно-зеленоватая шагреневая обложка, в которой чувствовалось что-то неуловимо социал-демократическое.
От мучений не нареченных именем предметов к выгоревшим монгольским пейзажам и однообразию статуй Будд.
"Красный буддистский цвет, золотой джаз жертвоприношений".
Актуальна для меня нежность автора к творчеству Бунина (да и к нему самому).
Занятая немцами Одесса и кровавый закат, детали жизни беглецов от советской власти, лирические откровения и детали небогатого быта.
Волшебно прекрасный русский язык.
Новое ученичество недавнего фронтовика.
"- Ну, разумеется, - говорил Бунин. - Посмотри на него: щёки ввалились, под глазами синяки. Сразу видно - вместо того, чтобы работать, вы бог знает где шляетесь по ночам, надо полагать - до зари стоите под окном, ожидая, что она вам откроет и впустит. Чёрта с два, милостивый государь, не на такую напали. Я хорошо знаю этих большеротых и длинноногих гимназисток!...".
К середине историю можно называть повестью о Бунине, когда следует расставание без прощания и дальше уже почти "Зелёный фургон".
"сыпнотифозную Жмеринку моих военных кошмаров".
Здесь автор уходит в неуверенный рассказ о своём альтер-эго от третьего лица, ирония выглядит натужной, а тон заискивающим и скитания по степи с отвратительным попом-расстригой в поисках будущих сельских корреспондентов сопереживания не вызывают, но вдвойне трагический финал этой небольшой истории возвращает настроение.
"Он стоял один среди длинных игл новорожденной кладбищенской травы, растущей из-под земли, усыпанной седыми угольками панихиды, испытывая такую мучительную жалость и любовь, а главное, такую неискупимую вину перед отцом...".
Мостик к другой великолепной книге автора об этом же времени - расстрелянный офицер и секретарша ЧК. Диалог двух потерявших зубы нестарых бывших чекистов с обилием недоговоренностей и переход к Маяковскому.
Не знал, что "Как живёте, караси..." - авторства Катаева.
"До сих пор не могу привыкнуть к этому паршивому климату. Апрель называется!., разве это апрель? Гибну, как обезьяна, привезенная из тропиков".
Встречи Маяковского с Мандельштамом и Блоком, истории и анекдоты - видно, насколько они почему-то важны самому автору. Вечер перед самоубийством, импровизированные поминки, прощание.
Снова к Бунину - уже к памяти о нём, теперь строго, пусть и печально.
О собственном романе упоминанием утопленной в водохранилище крепости Магнитной.
Кладбище, и снова о цветке в финале.
Не буду оценивать, - можно придираться, книга - часть катаевской мультивселенной с обилием пересечений с другими его романами; мои же впечатления снова близки к восторженным