— Чёрт, опять лифт стоит! — Марина пнула металлическую дверь носком сапога. Глухо, как в танке.
На табло горела зловещая «Е». Пятый этаж. Вроде невысоко, если ты идешь налегке, а не тащишь два пакета из «Пятёрочки», набитых так, что ручки врезаются в ладони до синяков. В одном — картошка и молоко, в другом — три килограмма стирального порошка по акции. Олег велел купить именно этот, «С морозной свежестью». Другой ему, видите ли, рубашки не отстирывает.
Марина перехватила пакеты поудобнее, выдохнула облачко пара — в подъезде было холодно, батареи еле грели, а на улице ноябрь выдался мерзким. Слякоть, серый дождь, темнота уже в четыре дня.
Поднималась она медленно. Ступенька, выдох. Ступенька, выдох.
В голове крутилась утренняя ссора. Из-за ерунды, как обычно. Олег не нашел свои зимние ботинки. Орал так, что звенел хрусталь в серванте. «Ты хозяйка или кто? В доме бардак, ничего не найти! Я тебя содержу, а ты даже порядок навести не можешь!»
«Содержишь» — это громко сказано. Марина работала бухгалтером, тянула ипотеку за «двушку», а Олег... Олег был «в творческом поиске» последние три года. Но командовал так, будто он генерал, а она — новобранец, провинившийся в самоволке.
— Сейчас приду, сварю пельмени, и пусть только попробует вякнуть, что недоварила, — пробормотала она, вставляя ключ в замок.
Ключ повернулся слишком легко. Обычно замок заедал, приходилось дергать ручку на себя, потом вверх. А тут — раз, и открыто.
Марина толкнула дверь.
— Олежа, я дома! Хлеб свежий взяла, ещё тёплый...
Слова застряли в горле. Пакеты с глухим стуком упали на пол. Пакет с молоком лопнул, и белая лужа медленно поползла по линолеуму, но Марина этого даже не заметила.
Квартира была пуста.
Не просто пуста — вычищена под ноль.
В коридоре не было привычной вешалки, заваленной куртками Олега. Не было тумбочки, о которую она вечно билась мизинцем. Исчезло огромное зеркало в массивной раме.
Марина, не разуваясь, прошла в зал. Эхо ее шагов гулко разносилось по квартире.
Пусто.
Огромный, продавленный диван, который занимал полкомнаты и вонял старым поролоном — исчез. Секция «горка» с тем самым хрусталем — исчезла. Телевизор, ковер, даже шторы. Окно зияло черной дырой, в которую заглядывал уличный фонарь.
На полу валялись клочья пыли и какая-то мелкая бумажка.
Кухня. То же самое. Ни стола, ни стульев, ни холодильника. Только газовая плита сиротливо жалась к стене — видимо, открутить её он не смог или побоялся газа.
На подоконнике, единственном горизонтальном предмете, который нельзя было унести, лежал белый листок.
Марина подошла. Ноги дрожали, как после марафона. Взяла записку. Почерк Олега, размашистый, с острыми углами.
*«Я всё забрал. Всё, что купил на свои деньги, пока работал, и всё, что мы "нажили", благодаря моим связям. Ты же говорила, что тебе тесно? Что мои вещи тебе мешают? Живи теперь в пустоте. Посмотрю, как ты завоешь через неделю в голых стенах. Мебель, технику, шторы — всё вывез на склад. Вернусь, когда научишься ценить мужа. Ключи оставь у соседки, если решишь свалить к маме. О.»*
Марина перечитала дважды.
«Всё, что купил на свои деньги...» — это про диван, купленный десять лет назад с её премии? Или про холодильник, который они брали в кредит на её имя?
Первая реакция была странной. Не слезы. Не истерика. А какой-то животный страх. Как же так? Где спать? На чём сидеть?
Она опустилась на пол, прямо на грязный линолеум кухни. Прислонилась спиной к холодной батарее.
Тишина.
Обычно в это время в квартире стоял гул. Бубнил телевизор — Олег смотрел политические ток-шоу. Стучал по клавишам ноутбук — он играл в «Танки». Сам Олег громко разговаривал по телефону или кричал ей с дивана: «Марин, чай где?». Квартира всегда была набита звуками, запахами жареного лука и табака (он курил на балконе, но тянуло в комнату), вещами, коробками, старыми журналами, которые «не смей выбрасывать, пригодятся».
А сейчас... Тишина.
Марина закрыла глаза.
Снизу доносился приглушенный шум — соседи смотрели сериал. С улицы — шуршание шин по мокрому асфальту.
Вдруг она поняла одну вещь.
Воздух.
В квартире пахло не табаком и не пережаренным маслом. Пахло сыростью из открытой форточки и... свободой? Нет, глупость какая. Пахло просто дождем.
Она встала. Прошлась по залу.
Без громоздкой «стенки» комната казалась огромной. Без тяжелых пыльных штор уличный свет заливал каждый угол. Да, на обоях остались светлые пятна там, где висели картины и ковер. Да, на полу были следы от ножек дивана.
Но сколько же здесь было места!
Марина подошла к окну. Пятый этаж. Виден двор, качели, мокрые тополя. Раньше, из-за штор и нагромождения цветов Олега (он разводил кактусы, но поливать их должна была она), она этого вида не замечала.
В кармане зажужжал телефон. Мама.
Марина сбросила. Не сейчас. Сейчас нельзя. Если мама узнает, начнется: «Я же говорила!», «Какой позор!», «Возвращай его немедленно, валяйся в ногах!».
А хочет ли она его возвращать?
Она вспомнила прошлый вторник. Она пришла с работы с мигренью. Попросила: «Олежек, сделай чай, пожалуйста». Он даже не повернул головы от монитора: «Тебе надо — ты и делай. У меня бой». Она тогда пошла на кухню, споткнулась о его гантели, которые валялись посреди коридора уже месяц, и чуть не упала. Он только хмыкнул: «Под ноги надо смотреть, корова».
«Корова».
Марина посмотрела на свое отражение в темном оконном стекле. Усталая женщина в сером пальто. Поправила прическу.
— А знаешь, Олег... — сказала она вслух. Голос прозвучал звонко, без привычного заискивания. — А спасибо тебе.
Она вернулась в коридор. Подняла пакеты. Молоко растеклось окончательно, но это уже не раздражало. Тряпка есть. Вода в кране есть.
Марина вытерла пол. Потом прошла на кухню. Плита работала. У неё в сумке, в потайном кармашке, всегда была заначка. Небольшая, тысяч пятнадцать. «На черный день».
— Ну что ж, день довольно черный, но вечер обещает быть томным, — усмехнулась она.
Достала телефон. Набрала доставку.
— Девушка, здравствуйте. Можно заказать пиццу? Самую большую. «Четыре сыра». И... у вас есть вино? Нет? Жаль. Ладно, только пиццу. И ещё. Вы не знаете, где сейчас можно купить надувной матрас с доставкой? Ах, это не к вам. Ну ничего, найду.
Через час она сидела посередине абсолютно пустой гостиной, подстелив под себя старое пальто. Рядом стояла коробка с горячей, одуряюще пахнущей пиццей. В кружке (нашла одну, чудом забытую в ванной, где стояли зубные щетки) дымился чай — кипятила воду в ковшике, который Олег счел недостойным вывоза.
Было тихо.
Никто не требовал подать, принести, убрать, замолчать, переключить канал. Никто не критиковал её фигуру. Никто не нудел про политику.
Марина откусила кусок пиццы. Сыр тянулся длинной нитью. Вкусно. Боже, как же вкусно! Олег запрещал заказывать еду — «химия, и дорого, лучше котлет накрути».
Она достала телефон и открыла приложение банка. Ипотека на ней. Квартира — собственность приобретена в браке, но платит она. Если он вывез вещи — это кража? Или раздел имущества?
«Плевать, — подумала Марина. — Пусть подавится своим диваном с клопами. Пусть забирает этот проклятый телевизор».
Она представила, как Олег сейчас сидит где-то на складе или у друга, среди гор барахла, и ждет её звонка. Ждет мольбы. Ждет, что она приползет, раздавленная этой пустотой. Он думал, что наказывает её одиночеством.
Он не понимал одного: одиночество и свобода — это одно и то же состояние, разница лишь в том, как ты к нему относишься.
В дверь позвонили. Курьер с надувным матрасом. Она нашла экспресс-доставку, переплатила, но ей было все равно.
Надувая матрас (жужжание насоса казалось музыкой), Марина строила планы.
Завтра — вызвать мастера сменить замки.
В выходные — купить нормальные шторы. Легкие. Желтые. Или нет, вообще жалюзи. И кресло-мешок. Одно. Для себя.
И торшер.
Она легла на упругий матрас, укрылась пуховиком. Смотрела в потолок. На нем больше не было дурацкой люстры с "висюльками", которую надо было мыть раз в месяц. Просто лампочка на шнуре.
Ильич. Светлое будущее.
Телефон снова звякнул. Смс от Олега:
*«Ну что? Осознала? Холодно небось?»*
Марина улыбнулась. Пальцы быстро набрали ответ:
*«Тепло. И очень просторно. За вещами не возвращайся, замки меняю завтра утром. На развод подам сама.Стиральный порошок ты забыл, он в коридоре. Можешь забрать, когда будешь подписывать бумаги»*.
Она нажала «Отправить» и заблокировала номер.
За окном шумел ноябрьский дождь, смывая грязь с дорог. А в пустой квартире, в кои-то веки, было легко дышать.