— Передай соль. Недосол опять.
Виктор не смотрел на жену. Он ковырял вилкой в котлете, будто искал там спрятанную монету, и этот звук — скрежет металла о дешевый фаянс с голубой каймой — раздражал Елену больше, чем само замечание. На кухне гудел холодильник, старый «Атлант», который они всё собирались поменять, да то денег не было, то желания.
Елена молча подвинула солонку. Пластиковая крышка была липкой. Надо бы помыть, мелькнула мысль, но рука не поднялась. Усталость после смены в регистратуре накатывала тяжелым, ватным одеялом. Хотелось просто чая и тишины, а не этого вечного недовольства, висящего в воздухе, как запах пригоревшего лука.
— Сама пробовала? — Виктор наконец поднял глаза. Тяжелые, с набрякшими веками.
— Пробовала, Вить. Нормально там всё. Тебе в последнее время всё пресным кажется. Может, к врачу сходишь? Рецепторы проверить.
Он хмыкнул, отломил кусок хлеба. Крошки посыпались на клеенку. Елена смотрела на эти крошки и думала о том, что через три недели Новый год. Надо доставать коробку с елкой с антресолей, проверять гирлянду — в прошлом году синяя лампочка мигала, контакты отходили. Надо составлять список продуктов. Икры купить, пока не подорожала совсем.
— Насчет Нового года, — вдруг сказал Виктор, будто услышал её мысли.
Голос у него изменился. Исчезли сварливые нотки, появилось что-то неестественно будничное, твердое. Так он говорил, когда объявлял, что берет кредит на машину, и обсуждать тут нечего.
Елена замерла с чашкой в руке. Чай в ней был слишком горячий, палец жгло, но она не ставила чашку на стол.
— Что насчет Нового года? — спросила она, глядя на то, как муж тщательно размазывает масло по горбушке. Слишком тщательно.
— Я тут подумал... В общем, я с Олей встречу.
Пауза повисла такая, что стало слышно, как у соседей сверху орет телевизор. Кажется, новости. Или ток-шоу, где все кричат одновременно.
— С какой Олей? — тупо переспросила Елена. В голове крутились разные Оли: соседка с третьего этажа, медсестра из процедурного, жена его брата.
— Ну с какой... С Бережной. С кем же еще.
Ольга Бережная. Их общая знакомая еще со студенчества. Та самая, что полгода назад развелась с мужем-дальнобойщиком, который, как выяснилось, имел вторую семью где-то под Ростовом. Елена тогда её жалела, носила ей пироги, выслушивала пьяные слезы на этой самой кухне. Виктор тогда тоже слушал. Поддакивал. Коньяк подливал.
— В смысле — встретишь? — Елена наконец поставила чашку. Громко. Чай плеснул через край, темная лужица растеклась по белой скатерти.
Виктор поморщился, глядя на пятно.
— Ну что ты начинаешь сразу? Посуду бить будешь? — он отложил бутерброд, так и не надкусив. — Ей тяжело сейчас. Лен, ты же сама говорила — человек в депрессии. Первый Новый год одна, в пустой квартире. Стены давят. Она мне звонила вчера, плакала. Говорит, хоть в петлю лезь от тоски. Нельзя так человека бросать.
Елена смотрела на мужа и видела, как у него дергается жилка на шее. Он врал. Или не совсем врал, но что-то недоговаривал. За тридцать лет брака она выучила эту жилку наизусть.
— А я? — тихо спросила она. — Я, значит, не одна буду? В полной квартире?
— Ты сильная, — отмахнулся Виктор, словно прихлопнул комара. — У тебя всё есть. Дом, работа, я... ну, в глобальном смысле. А у неё жизнь рухнула. Это же христианский поступок, Лен. Поддержка ближнего. Я заеду к ней часов в десять, посидим, проводим Старый год, встретим Новый, чисто символически. Шампанского выпьем, чтобы она не чувствовала себя изгоем. А утром я домой.
— Утром? — Елена почувствовала, как холодеют кончики пальцев. — То есть ты там ночевать собрался?
— Транспорт ходить не будет, такси в три цены, — Виктор начал раздражаться. Он явно готовил эту речь, репетировал аргументы, а она, бестолковая, не оценила его благородства. — Да и страшно ей одной ночью. Мало ли что.
— Вить, ты себя слышишь? — Елена встала. Ноги были ватными, коленки предательски дрожали под халатом. — Ты бросаешь жену в новогоднюю ночь, чтобы утешать разведенную бабу? Ты меня за идиотку держишь?
Виктор грохнул кулаком по столу. Вилка подпрыгнула.
— Вот! Я так и знал! — заорал он, и лицо его пошло красными пятнами. — В тебе ни грамма сочувствия! Только эгоизм! "Я, я, мне, меня"! Человеку плохо! Реально плохо! А ты только о своих салатах думаешь! Оливье ей, видите ли, жрать не с кем! Да я, может, жизнь спасаю, а ты... Тьфу!
Он вскочил, с грохотом отодвинув стул, и вышел из кухни. Через минуту хлопнула входная дверь. Ушел курить на лестницу.
Елена осталась стоять посреди кухни. Гул холодильника казался теперь оглушительным. В раковине капала вода — прокладку надо было менять еще месяц назад. Она смотрела на недоеденную котлету, на рассыпанные крошки, на пятно от чая. И вдруг поняла, что самое страшное — не то, что он уходит. А то, что он заставил её чувствовать себя виноватой.
Следующие две недели прошли в каком-то липком тумане. Они жили в одной квартире, спали в одной кровати, но между ними выросла стена из мутного, грязного стекла. Виктор вел себя подчеркнуто обиженно. Он всем своим видом показывал: я делаю благородное дело, несу крест, а ты — черствая сухая баба, которая не способна на сострадание.
Он демонстративно разговаривал с Ольгой по телефону по вечерам. Не уходил в комнату, а сидел в коридоре на пуфике, громко, чтобы Елена слышала.
— Да, Оленька. Конечно. Ну что ты, не плачь. Всё будет хорошо. Я мандаринов куплю. Хороших, абхазских, без косточек. И рыбу красную, как ты любишь. Да, ту, подкопченную.
Елена в это время гладила белье в комнате. Утюг шипел, выпуская пар, запах горячего хлопка смешивался с запахом валерьянки, которую она пила пузырьками. Она слышала про рыбу. Красную, подкопченную. Ту самую, на которую он неделю назад пожалел денег в супермаркете, сказав: "Обойдемся селедкой, Лен, цены видел? Совсем сдурели".
Для Оли цены не имели значения. Для Оли находились слова утешения. Для Оли у него был мягкий, бархатный тембр голоса, которого Елена не слышала уже лет десять.
Она пыталась поговорить с ним еще раз. Спокойно. Без криков.
— Вить, ну давай позовем её к нам, — предложила она как-то вечером, когда он искал второй носок в ящике комода. — Раз ей так одиноко. Пусть приходит. Стол накроем, телевизор посмотрим. Зачем тебе к ней ехать?
Виктор замер, держа в руке серый штопаный носок. Посмотрел на Елену как на умалишенную.
— Ты совсем, что ли? — спросил он брезгливо. — Она в депрессии. Ей не нужны шумные компании. Ей нужен тихий, душевный разговор. А ты что устроишь? Будешь сидеть с кислым лицом, попрекать каждым куском? Нет уж. Я не хочу портить человеку праздник.
— А мне? Мне ты праздник не портишь?
— Ты сильная, — снова повторил он свою мантру. — Переживешь. Подумаешь, одна ночь. Не маленькая.
Он надел носок и ушел на кухню.
Елена подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела женщина с потухшими глазами, с сеткой морщин вокруг рта, с сединой, пробивающейся у корней крашеных волос. "Сильная". Это звучало как приговор. Как надпись на надгробной плите. "Здесь лежит сильная лошадь, которая везла всё на себе, пока не сдохла".
Двадцать девятого декабря Виктор принес домой пакет. Прятать не стал, бросил в прихожей. Пакет был из дорогого парфюмерного магазина. Елена знала этот бренд, они там как-то покупали подарок начальнице Виктора на юбилей — всем отделом скидывались.
— Это Оле? — спросила она, кивнув на пакет.
— Ей, — буркнул Виктор, стягивая ботинки. Один шнурок запутался в узел, он чертыхнулся, дернул ногой. Грязь с подошвы отлетела на чистый коврик.
— Дорогой, наверное.
— Нормальный. Скидки были.
Елена знала, что скидок там не бывает перед Новым годом. Она знала, сколько это стоит. Половина её зарплаты. А ей он подарил на прошлый день рождения сковородку. Хорошую, с антипригарным покрытием, но — сковородку. Чтобы удобнее было жарить ему котлеты.
Внутри что-то начало каменеть. Не злость, нет. Злость — это горячее. А это было холодное, тяжелое, как могильный камень. Она смотрела на его сутулую спину, на редкие волосы на макушке, на растянутые треники, и не могла понять: когда он стал таким чужим? Или он всегда таким был, а она просто замазывала трещины в их жизни своей заботой, как штукатуркой?
31 декабря наступило с мокрым снегом и серым, низким небом. В квартире было сумрачно даже днем. Елена с утра ходила по кухне, механически нарезая овощи. Привычка. Надо нарезать. Надо сварить. Вдруг он передумает? Вдруг останется?
Виктор собирался тщательно. Принял душ, выбрился до синевы, долго выбирал рубашку.
— Эту погладь, — он кинул на диван голубую, в мелкую клетку. — Та, белая, меня полнит.
Елена молча взяла утюг. Рука привычно скользила по ткани. Пар, шипение, запах свежести. Она гладила рубашку для мужа, который уходит встречать Новый год к другой женщине. Абсурд происходящего доходил до неё волнами. То накрывало истерическим смешком, то хотелось швырнуть утюг в окно. Но она просто гладила. Воротничок, манжеты, спинка. Ни одной складки. Идеально.
— Ну, я пошел, — Виктор вышел в прихожую в семь вечера.
Он благоухал одеколоном — резким, древесным. На ногах — выходные туфли. В руках — тот самый пакет и еще один, позвякивающий бутылками.
— Еды там у неё совсем нет, наверное, — пробормотал он, отводя глаза. — Купил нарезки, сыра, икры банку.
Елена стояла в дверном проеме комнаты, прислонившись плечом к косяку. На ней был старый домашний костюм, волосы собраны в хвост. Она не стала наряжаться. Зачем?
— Иди, — сказала она. Голос был сухим, ломким, как осенний лист.
Виктор потоптался. Ему явно было не по себе, но не от совести, а от того, что она не устраивала скандал. Сценарий ломался. Ему нужно было, чтобы она кричала, чтобы он мог хлопнуть дверью с чувством праведного гнева: "С истеричкой невозможно разговаривать!". А она молчала.
— Лен, ну ты это... Не скучай тут. Телевизор включи. Там "Огонек". Я завтра к обеду буду. Пельмени сваришь?
— Сварю, — эхом отозвалась она.
— Ну всё. Давай. С наступающим.
Он чмокнул воздух где-то в районе её щеки, не касаясь кожи, подхватил пакеты и выскочил на лестничную площадку. Лифт не работал, было слышно, как его шаги гулко удаляются вниз по бетонным ступеням. Бам. Бам. Бам. Хлопнула подъездная дверь.
Тишина обрушилась на квартиру, как бетонная плита.
Елена сползла по косяку на пол. Сидела на ламинате, подтянув колени к груди. В коридоре тикали часы — подарок свекрови. Тик-так. Тик-так. Жизнь проходит. Тик-так.
Она просидела так минут двадцать. Потом встала. Механически пошла на кухню. На столе стояла миска с недорезанным оливье. Без заправки, без горошка. "Горошек забыла", — подумала она равнодушно.
Подошла к окну. На улице было темно, фонарь освещал грязную кашу из снега и реагентов у подъезда. Люди спешили куда-то с пакетами, с елками. Смеялись. Где-то бахнула петарда, заставив её вздрогнуть.
Надо поесть. Хотя бы чаю попить.
Она потянулась к полке за заваркой и задела локтем вазочку с чеками и квитанциями, которая стояла на микроволновке. Вазочка упала. Не разбилась — она была пластиковая, — но все бумажки разлетелись по полу белым веером.
Елена выругалась сквозь зубы и опустилась на корточки собирать мусор. Старые чеки из "Пятерочки", квитанция за свет, гарантийный талон на чайник...
Ее пальцы наткнулись на сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Что-то официальное. Это явно выпало из кармана зимней куртки Виктора, когда он перекладывал документы в пальто. Он вечно распихивал всё по карманам.
Елена развернула лист.
Это был договор предварительной купли-продажи. Дача. Их дача. Небольшой домик с шестью сотками, который достался Елене от родителей, но оформлен был на Виктора десять лет назад, когда они меняли документы ("Так проще, Лен, я сам буду налогами заниматься, не парься").
В глазах потемнело. Дата стояла — 20 декабря. Сумма задатка уже внесена. Покупатель — какой-то незнакомый мужик.
Он продал дачу. Тайком. Без её ведома. Её родительскую дачу, где каждый куст смородины сажал её отец.
Елена перечитала бумагу еще раз. Буквы прыгали. "Обязуюсь освободить объект до 15 января..."
Значит, деньги у него были. И на духи, и на рыбу, и на "помощь другу". Деньги от продажи её прошлого.
В этот момент зазвонил домашний телефон. Резкий, пронзительный звук разрезал тишину, как нож масло.
Елена медленно поднялась, сжимая в руке договор. Подошла к аппарату. Трубка казалась тяжелой, свинцовой.
— Алло? — голос не слушался, хрипел.
— Ленчик, привет! С наступающим тебя, дорогая! — голос в трубке был веселый, пьяненький, на фоне играла музыка и слышался гул голосов. — Желаю тебе счастья, здоровья, и чтобы мужик твой тебя на руках носил!
Это была Ольга. Бережная. Та самая, которая "в глубокой депрессии" и "хоть в петлю лезь".
Елена замерла. Дыхание перехватило где-то в горле, стало больно глотать.
— Оля? — спросила она шепотом. — Ты... ты где?
— Да мы тут у Светки собрались, девчонками! В караоке сейчас поедем! Слушай, а Витька твой дома? А то я ему звоню поздравить, а он "абонент не абонент". Хотела сказать ему спасибо, он мне контакты сантехника давал, пригодились... Лен? Ты здесь?
Мир вокруг Елены качнулся. Стены кухни, оклеенные моющимися обоями в цветочек, вдруг накренились.
— Вити нет, — сказала Елена. Голос звучал чужим, механическим, словно говорил робот. — Он ушел к тебе. Встречать Новый год. Потому что ты... потому что тебе одиноко.
В трубке повисла тишина. Музыка на том конце словно стала тише.
— Ко мне? — голос Ольги сразу протрезвел. — Лен, ты чего? Я его полгода не видела. Какое "ко мне"? Мы же... подожди. Он тебе сказал, что ко мне пошел?
— Сказал, что ты плачешь. Что ты одна. Сказал, что купил тебе духи и рыбу, — Елена перечисляла это монотонно, глядя на договор о продаже дачи в своей руке. Бумага дрожала.
— Ленка... — в голосе Ольги появился испуг. — Лен, он врёт. Я клянусь, я не при делах. Я вообще не знала... Слушай, он, может, к этой пошел... к новенькой своей? Из бухгалтерии? Я видела их как-то в городе, они в машине сидели. Я думала, по работе...
Елена медленно опустила трубку на рычаг, не дослушав оправдания Ольги. Связь оборвалась.
Значит, никакой Оли. Никакой депрессии. Никакого благородства. Только ложь. Наглая, циничная ложь, прикрытая заботой о ближнем. Он продал её дачу, на эти деньги купил подарки любовнице и ушел к ней, выставив жену бессердечной эгоисткой.
Елена посмотрела на часы. 20:15. До Нового года оставалось меньше четырех часов.
Внутри неё что-то щелкнуло. Как переключатель. Тихий, едва слышный щелчок, после которого наступает либо темнота, либо ослепительный свет. Страх исчез. Обида исчезла. Осталась только ледяная, кристалльная ясность.
Она подошла к входной двери и закрыла её на нижний замок. Потом на верхний. Потом накинула цепочку. И, подумав секунду, задвинула тяжелую ночную задвижку, которой они не пользовались лет пять. Железо скрежетнуло, входя в паз. Намертво.
Вернулась на кухню. Взяла миску с недорезанным оливье и вывалила содержимое в мусорное ведро. Туда же полетели вареные овощи, хлеб, колбаса. Она открыла холодильник, достала кастрюлю с холодцом, который варила шесть часов — Виктор любил холодец, — и, не дрогнув, опрокинула её в унитаз. Жирная масса шлепнулась в воду. Нажала кнопку смыва.
Потом достала телефон. Нашла номер сына. Он жил в другом городе, они редко созванивались, Виктор всегда говорил: "Не мешай парню, у него своя жизнь".
— Дим? Привет. С наступающим, — сказала она твердо. — Слушай, ты говорил, что ищешь вариант для вложения денег? Помнишь, ты про дачу спрашивал? Да, про дедову. Так вот. Мне срочно нужен юрист. Хороший. Прямо сейчас. Нет, папа не заболел. Папа... папа умер. Для меня.
Она сбросила вызов и подошла к окну. В стекле отражалась не уставшая тетка в халате, а женщина с прямым, жестким взглядом.
В кармане халата звякнул телефон мужа. Он забыл его. Оставил на тумбочке в прихожей, когда обувался. Старый, кнопочный, "рабочий" телефон, который он никогда не брал с собой.
Экран светился. Пришло сообщение. Номер был не записан.
*"Ну ты где, зайчик? Мы с мамой заждались. Квартиру оформили, ключи у меня. Твоя беременная кошечка скучает".*
Елена смотрела на светящийся экран. Беременная кошечка. Квартиру оформили. На деньги от её дачи?
Она сжала телефон так, что пластик скрипнул.
— Ну что ж, зайчик, — прошептала она в пустой квартире. — С Новым годом. С новым счастьем.
Она размахнулась и со всей силы швырнула телефон в стену. Он разлетелся на части, аккумулятор отскочил под диван.
Теперь пути назад не было.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.