Развод должен был стать точкой, но стал началом войны. Никита, успешный и циничный, решил уничтожить бывшую жену Алю, отобрав у нее самое дорогое — старую дачу, где вырос их сын. Он бросил ей в лицо жестокие слова о любовнице, думая, что сломал её. Но он не учел одного: за спиной тихой санитарки встанут неожиданные союзники — отважный сын с "секретным планом", врач скорой помощи и загадочный пациент, которого все списали со счетов.
Глава 1. Приговор под стук молотка
В зале суда Алевтина теряет всё: мужа, прошлое и даже надежду на будущее. Никита не просто забирает имущество, он упивается своей властью, шепча ей на ухо чудовищные вещи о том, кто теперь будет спать в их семейном гнезде. Казалось бы, жизнь разрушена, но на выходе из суда Алю ждет сын, в глазах которого нет детских слез, а есть холодная, пугающая решимость и толстая тетрадь с надписью "План".
— Я на даче любовницу поселю, а ты… ты перебьешься.
Эти слова, брошенные тихим, почти бархатным шепотом, ударили Алю сильнее, чем если бы Никита закричал на весь зал суда. Он даже не повернул головы в её сторону. Сидел, вальяжно откинувшись на спинку неудобного казенного стула, и с ленивым интересом рассматривал трещину на лепнине потолка, словно находился на скучной экскурсии, а не на процессе, который резал их жизнь по живому.
Алевтина вздрогнула. Её пальцы, побелевшие от напряжения, до боли впились в уголок старой, потрепанной фотографии, которую она сжимала под столом как оберег. На снимке, уже начавшем выцветать от времени, её сын Серёжка — маленький, счастливый, беззубый — хохотал, взлетая в небо на качелях. Тех самых качелях, которые Никита когда-то, в другой жизни, сколотил собственными руками. За спиной мальчика утопал в яблоневом цвету их домик. Не дворец, не коттедж, а простой, обшитый досками скворечник, который Аля любила больше всего на свете.
— Никита, прошу тебя… — прошептала она, глотая ком в горле. — Не надо так. Не ради меня, ради сына. Там же всё его… Комната, игрушки, качели эти… Он же душу там оставил.
— Качели спилю, — так же буднично, не меняя позы, отрезал муж. — Мешают. Поставим там шезлонг. Ире загорать негде.
Аля всё же заставила себя поднять глаза. Никита выглядел безупречно. Дорогая стрижка, волосок к волоску, идеально сидящий темно-синий костюм, белоснежный воротничок рубашки. На губах играла легкая, презрительная полуулыбка человека, у которого всё под контролем. Хозяин жизни.
Рядом с ним, на скамье для слушателей, сидела она. Ирина. Та самая "Ира", ради которой спилят качели. Аля видела её раньше только мельком, на глянцевых корпоративных фото в соцсетях мужа, где она всегда стояла чуть позади, ослепительно улыбаясь. Теперь она сидела здесь, в суде, демонстративно изучая свой безупречный маникюр цвета спелой вишни. Она даже не смотрела на Алю, словно бывшей жены уже не существовало в природе.
— Но ведь наш сын… — попробовала Алевтина ещё раз, цепляясь за последнюю, призрачную соломинку. — Он так любит это место. Это его единственный дом сейчас.
— Не начинай, а? — Никита поморщился, словно от зубной боли. — Это просто бизнес, Аль. Ты же знаешь, все документы на мне. Земля, дом, коммуникации. Ты там — никто. Так что смирись.
В этот момент судья — грузная, уставшая женщина лет пятидесяти с "химией" на голове и в очках, постоянно съезжающих на нос, — громко и выразительно кашлянула, призывая к тишине.
— Ответчик Альхов, — её голос звучал скрипуче и равнодушно. — У вас есть что сказать по существу иска о разделе имущества? Конкретно по дачному участку в СНТ "Рассвет".
Никита мгновенно преобразился. Это было похоже на щелчок выключателя. Ленивая вальяжность слетела с него, как шелуха. Он встал, одним отточенным движением поправил пиджак и заговорил голосом, полным достоинства и праведного негодования.
— Да, ваша честь.
Он обращался не к судье. Он играл на публику, хотя публики в зале почти не было.
— Я, честно говоря, не понимаю, о чём тут вообще может быть спор, — развел он руками. — Эта так называемая "дача" была восстановлена исключительно на мои личные средства. До брака.
Аля ахнула, прикрыв рот ладонью. Это была наглая, беспардонная ложь. Они купили этот заросший бурьяном участок через год после свадьбы, на деньги, которые Аля выручила от продажи бабушкиных украшений.
— Но даже если закрыть глаза на этот факт, — продолжал Никита, входя в раж и доставая из папки стопку бумаг, — последние три года я единолично занимался её благоустройством. Капитальный ремонт, септик, новая крыша. Вот чеки, вот договоры подряда, вот акты выполненных работ. Я превратил эту развалюху в приличное место.
Он сделал театральную паузу и посмотрел прямо на Алю. В его взгляде был лед.
— А вот Алевтина Викторовна, при всём моем уважении… За все эти годы, ну что она там делала? Сажала огурцы? Её вклад — три грядки укропа и старые занавески. Я считаю, что требовать половину в такой ситуации — это просто смешно и непорядочно.
Аля чувствовала, как краска стыда заливает лицо. Она знала: эти чеки — фальшивка. Липовые договоры с фирмами-однодневками его же приятеля Артёма. Никита готовил этот удар давно, методично собирая бумажки, пока она штопала Серёжины колготки, экономила на еде и мыла полы в отделении реанимации в ночную смену, чтобы купить на дачу лишнюю банку краски.
Любовница мужа, Ирина, на секунду подняла глаза и встретилась взглядом с Алей. В её красивых глазах мелькнуло что-то похожее на смущение. На одну секунду показалось, что ей стыдно. Но она тут же моргнула, поправила шелковую блузку и снова уставилась в телефон.
— У истца есть доказательства обратного? — скучающе спросила судья, перелистывая дело.
— Я… у меня… — Аля растерянно посмотрела на своего адвоката — молодого, прыщавого парня, которого ей выделили бесплатно.
Тот выглядел так, словно хотел провалиться сквозь землю. Он явно не ожидал такого напора и такой пачки "документов".
— Мы… мы не были готовы к таким материалам, ваша честь, — пролепетал юрист, теребя галстук. — Нам нужно время на ознакомление…
— В материалах дела всё было, нужно было знакомиться вовремя, — отрезала судья. — Суд удаляется для принятия решения.
Женщина хлопнула молотком, и этот звук прозвучал для Али как выстрел.
Решение было предсказуемым, быстрым и безжалостным.
— …Учитывая, что спорный объект не является единственным жильем… Взят в расчет предоставленный ответчиком объем документально подтвержденных вложений… Суд постановил: в разделе дачного участка отказать. Оставить право собственности в полном объеме за Альховым Никитой Петровичем.
Судья подняла глаза на бледную Алю.
— Алевтине Викторовне Альховой дается календарный месяц на то, чтобы вывезти личные вещи. Заседание окончено.
Аля уже не слушала. Земля уходила из-под ног. Месяц… Забрать вещи… Какие вещи? Серёжины машинки, зарытые в песочнице? Старый клетчатый плед, под которым они грелись прохладными вечерами, когда Никита "задерживался на работе"? Как забрать оттуда воздух, память, счастье?
Она вышла из здания суда как в тумане. Тяжелая дубовая дверь с пружиной захлопнулась за её спиной с лязгом, отрезав её от прошлой жизни. Яркое, безжалостное осеннее солнце ударило по глазам, и только тогда она позволила себе заплакать. Слезы катились по щекам — горячие, горькие, бессильные.
— Мама?
Аля вздрогнула и торопливо вытерла лицо тыльной стороной ладони.
Серёжа ждал её на улице, сидя на лавочке рядом с Клавдией Степановной — их соседкой по той убогой съемной квартире, куда они сбежали от мужа два месяца назад. Сын, всегда такой спокойный, такой не по-детски сдержанный для своих десяти лет, смотрел на неё во все глаза. Он был в старенькой курточке, из рукавов которой уже вырос.
— Алечка, ну что? — Клавдия Степановна, бывший учитель литературы, а ныне их ангел-хранитель, няня и психолог в одном лице, всё поняла по её ссутулившимся плечам.
— Всё, — выдохнула Аля. — Всё ему. И дачу. Сказал… любовницу поселит.
— Вот негодник! — всплеснула руками старушка. — Да чтоб ему пусто было!
Аля просто покачала головой, снова закрывая лицо руками. Ей хотелось исчезнуть. Раствориться. Как она скажет сыну, что его любимого места больше нет?
И в этот момент Серёжа вдруг сделал то, чего не делал никогда ранее. Обычно он плакал, когда мама плакала. Но сейчас он подошел к ней, встал на цыпочки и крепко, по-мужски, обнял её за плечи. Его макушка едва доставала Але до груди.
Мальчик посмотрел поверх маминого плеча в ту сторону, где на парковке сверкал хромом блестящий черный джип. Он видел, как из дверей суда вышел отец. Как он, смеясь, приобнял за талию красивую женщину в бежевом пальто. Как они сели в машину, даже не взглянув в их сторону.
— Мам, не плачь, — прошептал Серёжа. Его голос был твердым, как камень. — Он плохой. Мы это знаем.
Аля всхлипнула, гладя его по жестким вихрам.
— Прости меня, сынок. Мы… мы не сможем туда поехать летом.
— Мы заберём дачу обратно, — вдруг сказал сын.
Аля отстранилась и посмотрела на него. В его серых, как у отца, глазах не было слез. Там горел странный, холодный огонек. В них была решимость, которую Аля, ослепленная своим горем, приняла за отчаянную детскую фантазию.
— Я всё придумал, мам.
— Конечно, милый, конечно, — забормотала она, не воспринимая его всерьез. — Пойдем домой.
Она вспомнила, как Клавдия Степановна говорила ей на прошлой неделе: "Алечка, не знаю, что с мальчиком. Он не грустит, нет. Но замкнулся. Целыми вечерами сидит в общей тетрадке, что из школы принес, чертит что-то, схемы какие-то. И попросил у меня старые подшивки газет. Говорит — для проекта".
Тогда Алевтина только отмахнулась. У неё же развод, суды, стресс, поиск денег. Какое ей дело до детских игр?
— Пойдем, сынок. Спасибо вам, Клавдия Степановна. Мне на работу пора. В ночную сегодня.
Серёжа кивнул, подхватил свой рюкзачок. Из бокового кармана торчал уголок толстой общей тетради, на обложке которой детским, но аккуратным почерком было выведено: "ПЛАН".
Аля думает, что битва проиграна, но она не знает, что её десятилетний сын уже начал свою войну. И его первым шагом станет звонок человеку, которого Никита боится больше всего на свете. А пока Але предстоит пережить ещё один круг ада — смену в больнице под руководством нового начальника, который ненавидит "нищих".