Часть 1. ПОЧЕМУ МЫ ЖИВЕМ В ЭТОЙ ДЫРЕ?
Дверь захлопнулась с таким звуком, будто в прихожей разорвалась бомба. Миша умчался в школу не попрощавшись. А я стояла, прижав ладонь к холодной стенке, и в ушах звенело эхо его вчерашних слов.
— Мама, ты только, пожалуйста, не подходи ко мне к школе. Ладно?
Он сказал это за ужином, глядя в тарелку с макаронами. Не в глаза, а в макароны. Как будто они были интереснее, чем мое лицо.
— Почему? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло.
Миша помялся, покраснел.
— Ну… у всех… Отец Вити его каждый день на дорогом джипе забирает. А у тебя… куртка старая. И вообще…
«И вообще, тебе стыдно», — закончила я за него про себя. Вслух не сказала. Не посмела.
Я работала швеей в ателье «Удача». Латала чужое счастье: пришивала пуговицы к костюмам успешных мужчин, укорачивала брюки их изящным женам. А он жаждал новейшего айфона, который был «у всех». Как будто этот кусок металла и стекла был пропуском в мир, где меня не существовало.
Конфликт назревал, как гнойник.
— Мам, деньги есть? — его голос стал таким, каким он разговаривал только в этих случаях — не громким, а каким-то внутренне напряженным.
— На что? — я спрашивала, хотя знала ответ.
— Да так… Кино там, пицца. У всех есть.
Я открывала потертый кошелек. Отдавала последние пятьсот рублей. Он брал, не глядя, засовывая в карман. А я потом неделю ела на завтрак и ужин только макароны, придумывая отговорки, что «не хочется» или «диета». Он знал, он видел. Но делал вид, что не замечает. Его стыд сменился тяжелым, давящим чувством вины, которое он вымещал на меня с новой силой.
— Почему у нас нет нормальной машины? — спросил он однажды, когда сломался утюг. — Почему мы живем в этой дыре?
— Потому что твой отец нас бросил, а я одна тебя поднимала! — сорвалась я, и тут же пожалела. Его лицо исказилось не детской обидой, а настоящей, взрослой.
— Зачем ты мне это постоянно говоришь? Я тебя об этом не просил! — крикнул он и захлопнул дверь в свою комнату.
Стыд и вина. Вина и стыд. Мы ходили по этому кругу, как два измученных зверя в тесной клетке.
Часть 2. МОЮ МАТЬ ОБИЖАТЬ НЕЛЬЗЯ
В четверг мне позвонила классная руководительница, взволнованным голосом попросила срочно приехать в школу. Сердце упало в пятки. С Мишей что-то случилось.
Я влетела в школу в своей старой куртке, с растрепанными волосами, забыв обо всем на свете. Из кабинета завуча доходили громкие голоса. Я распахнула дверь.
Первое, что я увидела — своего сына. Он стоял, прислонившись к стене. Рука в гипсе. Рассеченная бровь. Лицо разъяренное, чуждое. А напротив — красный от крика отец одного из его одноклассников и сам одноклассник, высокий детина с синяком под глазом.
— Ваш сын! Устроил потасовку! — кричал на меня мужчина. — На моего сына напал!
— Не просто так! — крикнул Миша, и его голос сорвался. Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то такое, чего я не видела давно. Защита, ярость.
Завуч вздохнула.
— Миша вступил в драку с Витей и его друзьями после уроков.
— Они оскорбляли мою мать! — выкрикнул сын, и по его лицу потекли слезы. Он не пытался их смахнуть. — Они сказали, что она «неудачница в стоптанных башмаках», и что я такой же. Говорили гадости про тебя, мама!
Тишина в кабинете стала абсолютной. Я стояла, не в силах пошевелиться. Мой стыдящийся сын заступился за меня.
— Мою мать обижать нельзя, — тихо, но очень четко произнес Миша, глядя прямо на Виктора. — Понял? Никогда.
В тот миг рухнула стена, что росла между нами месяцами. Не было ни его стыда, ни моей обиды. Была только любовь, которая оказалась сильнее. Он не мог не заступиться.
Часть 3. САМАЯ СИЛЬНАЯ ЖЕНЩИНА НА СВЕТЕ
Мы молча ехали в такси. Молча зашли в квартиру. Я хотела пойти заварить ему чаю, но он остановил меня, положив свою руку на мою.
— Сиди, мам. Я сам.
Я сидела за кухонным столом и не могла поверить своим глазам. Мой шестнадцатилетний сын, который обычно не мог найти даже чашку в шкафу, уверенно ставил на плиту чайник, доставал заварник, насыпал чай. Его движения были немного скованными из-за гипса, но очень точными.
Он поставил передо мной кружку с парящим чаем. Сел напротив. Его глаза, такие взрослые и уставшие, смотрели на меня прямо.
— Прости меня, мам, — сказал он, и в его голосе не было ни капли прежнего раздражения. — Я вел себя ужасно. Ты самая сильная женщина на свете. Ты одна все это тянешь. А я…
Он не договорил, просто покачал головой.
— Я не хочу, чтобы ты дрался.
— А я не хочу, чтобы тебя кто-то обижал. И уж тем более, чтобы обижал я.
Он больше не просил купить ему новый телефон. Он больше не отводил взгляд, когда я подходила к нему на улице. Однажды, когда я зашивала подол его старых джинс, он сел рядом и спросил: «А ты меня научишь? Может, и мне пригодится».
И я поняла: он больше не стыдится меня. Он начал гордиться моей стойкостью.