Мама хотела, чтобы я называла его папой. Я хотела, мама, честно, я пыталась. Но губы сами собой складывалось в слово «дядя».
Дядя – это чужой человек, который вошёл в нашу жизнь с перемотанным изолентой чемоданом, в несвежей одежде, с чужим запахом. До нашей квартиры чемодан едва дотерпел, а в коридоре распался, как дед с недержанием.
В приоткрытую дверь я подсматривала, как мама торопливо нагнулась и стала собирать странно пахнущие не нашим домом вещи, как она обернулась, почувствовав мой взгляд и, не вставая, сказала.
-А вот и папа пришел.
Не из-за преданности к родному отцу, которого видела мало, а потому стеснялась и сторонилась а в силу непонимания и неприятия чужого человека, которого надо называть родными буквами, я так и не перешагнула этот порог. Все пять лет, что он оставался в нашей с мамой жизни, он был дядей.
Вопрос «с твоим мужем что-то не так», я должна была задать маме еще тогда. Но набралась смелости лишь сильно позже, когда появился опыт собственной семейной жизни, свои дети. То, что казалось нормальным – откуда я знаю, как ведут себя отцы? - стало страшным и даже отвратительным.
Было стыдно. Стыдно показать, что поведение дяди смущает. Вдруг все папы моют своих восьмилетних дочек? Я просто не знаю. У меня же нет папы.
«Мы семья», - устало говорила мама, возвращаясь поздно со второй раблты. В семье она разочаровалась очень быстро, но еще четыре года пыталась удержать на весу, на пальце хрустальный бокал. Когда палец онемел, бокал рухнул. Меня осколки не задели. Я молча пошла за совком.
А вот мама плакала. Не думаю, что она плакала о дяде – к тому времени она уже почти ненавидела и боялась. Она плакала о своей разбитой семье иметь семью. Такую обычную семью. С собакой, общим ужином, смехом, дачей.
Кстати, я не помню, чтобы у нас звучал смех. Когда дядя был дома, я старалась не выходить из своей комнаты. А дома он был почти всегда.
Дядя был трусом. И как все трусы обижал слабых. Слабой была моя мама.
Помню с каким удовольствием я дала ему отпор. Много лет спустя, когда дядя постарел, а я все еще не задала маме тот самый вопрос, мысль о котором начала, как сверло, бурить мой мозг. Слой за слоем это сверло снимало с памяти защитные слои, пока наружу не вышла неприятная правда.
Так вот про удовольствие. Нет, я не сделала так, чтобы он вдруг провалился сквозь землю, о чем часто мечтала в детстве. Я просто ударила по его занесенной на меня руке.
Он удивился и сразу отступил. Он так и остался трусом.
Странно, что я не перехотела иметь семью, когда выросла. Даже наоборот, мечтала о муже и о детях. О собаке, даче, общем ужине.
Единственное, о чем спокойно я думала и говорила, это развод. Для меня развод означало облегчение.
Мужу потребовалось время, чтобы переубедить меня.
Мне было немного неловко, что я отобрала у мамы ее мечту. А, может, я просто отработала карму.
Мой муж никогда не купал наших детей после года.
-Мама, - задала я вопрос, который должна была задать лет тридцать назад. – А тебе не кажется, что с твоим мужем что-то было не так?